Св. Иероним / О. Г. Д. Лакордер, О.П.
Предисловия Иеронима / О почитании Иисуса Христа в Писаниях
Содержание
ПРЕДИСЛОВИЯ СВ. ИЕРОНИМА.
I. ШЛЕМОНОСНЫЙ ПРОЛОГ.
О том, что у евреев двадцать две буквы, свидетельствует также язык сирийцев и халдеев, который в значительной мере родствен еврейскому; ибо и они имеют двадцать два элемента с тем же звучанием, но иными начертаниями. Самаритяне также пишут Пятикнижие Моисеево тем же числом букв, различаясь лишь формой и штрихами. И несомненно, что Ездра, книжник и законоучитель, после взятия Иерусалима и восстановления храма при Зоровавеле, изобрёл иные буквы, которыми мы ныне пользуемся, поскольку до того времени начертания самаритян и евреев были одними и теми же. В книге Числ также то же исчисление таинственно показано в переписи левитов и священников. И четырёхбуквенное имя Господне в некоторых греческих рукописях доныне обнаруживается записанным древними буквами. Также и Псалмы — тридцать шестой, сто десятый, сто одиннадцатый, сто восемнадцатый и сто сорок четвёртый, — хотя и написаны разными размерами, однако составлены по алфавиту того же числа. И Плач Иеремии, и молитва его, а также Притчи Соломоновы в конце, с того места, где он говорит: «Кто найдёт доблестную жену?» — исчисляются по тем же алфавитам или подразделениям. Более того, пять букв у евреев удваиваются: Каф, Мем, Нун, Пе, Цаде; ибо начала и середины слов пишутся через эти буквы иначе, нежели их окончания. Посему и пять книг большинством считаются двойными: Самуил, Мелахим, Дибре гайямим, Ездра, Иеремия с Кинот, то есть с Плачем его. Итак, подобно тому как существует двадцать два элемента, которыми мы записываем по-еврейски всё, что произносим, и человеческая речь объемлется их начальными формами, так считаются двадцать две книги, коими, как буквами и начатками, ещё нежное и молочное младенчество праведника наставляется в учении Божием.
Первая книга у них называется Берешит, что мы зовём Бытие.
Вторая — Веэлле Шемот, которая именуется Исход.
Третья — Ваиикра, то есть Левит.
Четвёртая — Вайедаббер, которую мы называем Числа.
Пятая — Элле Гаддебарим, которая обозначается как Второзаконие.
Таковы пять книг Моисеевых, которые собственно называют Торой, то есть Законом.
Второй разряд составляют Пророки, и начинают они с Иисуса сына Навина, который у них называется Йошуа бен Нун.
Далее присоединяют Шофетим, то есть книгу Судей. И к ней же прилагают Руфь, ибо её история повествуется во дни Судей.
Третьим следует Самуил, который мы называем первой и второй книгой Царств.
Четвёртый — Мелахим, то есть Царств, который содержится в третьем и четвёртом томе Царств.
И гораздо лучше говорить Мелахим, то есть Царств, нежели Мамлахот, то есть Царствований. Ибо он описывает не царства многих народов, а одного израильского народа, который объемлет двенадцать колен.
Пятый — Исаия.
Шестой — Иеремия.
Седьмой — Иезекииль.
Восьмой — книга Двенадцати пророков, которая у них называется Тере Асар.
Третий разряд содержит Агиографы.
И первая книга начинается с Иова.
Вторая — с Давида, который заключён в пяти подразделениях и одном томе Псалмов.
Третий — Соломон, имеющий три книги: Притчи, которые они называют Мишле, то есть Притчи.
Четвёртый — Экклезиаст, то есть Когелет.
Пятый — Песнь Песней, которую они обозначают заглавием Шир гаШширим.
Шестой — Даниил.
Седьмой — Дибре Гайямим, то есть Слова Дней, что мы можем более выразительно назвать Хроникой всей божественной истории; эта книга у нас надписана как первая и вторая Паралипоменон.
Восьмой — Ездра, который также у греков и латинян разделён на две книги.
Девятый — Есфирь.
И так книги Ветхого Закона составляют ровно двадцать две: то есть пять Моисеевых, восемь Пророческих и девять Агиографических. Хотя некоторые относят Руфь и Кинот к Агиографам и полагают, что эти книги следует считать в их собственном числе, и тем самым книг Древнего Закона получается двадцать четыре — которые, под числом двадцати четырёх старцев, Апокалипсис Иоанна вводит поклоняющимися Агнцу и приносящими свои венцы с поверженными лицами, стоящими пред четырьмя живыми существами, имеющими очи спереди и сзади, то есть взирающими в прошлое и в будущее, и неутомимым гласом взывающими: Свят, свят, свят, Господь Бог Вседержитель, Который был, и есть, и грядёт.
Этот пролог, как шлемоносное начало Писаний, может быть приложен ко всем книгам, которые мы перевели с еврейского на латинский, дабы мы знали, что всё, что находится за пределами этого, следует отнести к апокрифам. Итак, Премудрость, которая обычно приписывается Соломону, и книга Иисуса сына Сирахова, и Иудифь, и Товит, и Пастырь не находятся в каноне. Первую книгу Маккавеев я нашёл на еврейском. Вторая — греческая, что может быть доказано также из самого её стиля. Коль скоро это так, молю тебя, читатель, не считай мой труд упрёком древним. В храме Божием каждый приносит что может: одни приносят золото, серебро и драгоценные камни; другие — виссон, порфиру, багряницу и гиацинт; нам довольно, если мы принесём кожи и козью шерсть. И однако Апостол судит наши более презренные части более необходимыми. Посему и вся красота скинии, и различение настоящей и будущей Церкви в каждом её элементе, покрывается кожами и власяницами, и то, что дешевле, защищает от зноя солнца и повреждения дождей. Читай же прежде моего Самуила и моего Мелахим — моего, говорю, моего. Ибо всё, что мы усвоили более частым переводом и держим более тщательным исправлением, — наше. И когда ты поймёшь то, чего прежде не знал, — считай меня либо переводчиком, если ты благодарен, либо пересказчиком, если неблагодарен, — хотя я отнюдь не осознаю, что изменил что-либо от еврейской истины. Конечно, если ты недоверчив, читай греческие кодексы и латинские, и сравнивай их с этими нашими небольшими трудами, которые мы недавно исправили; и повсюду, где увидишь их расходящимися друг с другом, спроси какого-нибудь еврея, кому тебе следует более доверять; и если он подтвердит наше, думаю, ты не сочтёшь его простым угадчиком, как будто он подобно мне строил догадки о том же месте. Но также прошу вас, рабынь Христовых (которые помазываете главу возлежащего Господа драгоценнейшим миром веры, которые отнюдь не ищете Спасителя во гробе, ибо для вас Христос уже восшёл к Отцу), — против лающих псов, которые неистовствуют на меня бешеной пастью и обходят город, и считают себя в том учёными, если поносят других, — выставьте щиты ваших молитв. Я, зная своё смирение, буду всегда помнить то изречение: Я сказал: буду хранить пути мои, чтобы не согрешить мне языком моим. Я положил охрану устам моим, когда грешник стоял против меня. Я умолк и смирился, и сохранил молчание даже от добрых слов.
II. ИЕРОНИМ — ПАВЛИНУ.
Брат Амвросий, принеся мне твои маленькие дары, доставил вместе с тем и приятнейшие письма, которые от начала нашей дружбы являли верность уже испытанной веры и старинной дружбы. Ибо истинная та связь, соединённая клеем Христовым, которую скрепляют не выгода семейного имущества, не только присутствие тел, не лукавая и льстивая лесть, но страх Божий и изучение божественных Писаний. Мы читаем в древних историях, что некоторые люди обходили провинции, посещали новые народы и переплывали моря, дабы увидеть лично тех, кого узнали из книг. Так Пифагор посещал пророков Мемфиса; так Платон самым трудоёмким образом странствовал по Египту, и к Архиту Тарентскому, и по тому побережью Италии, которое некогда называлось Великой Грецией, — дабы тот, кто в Афинах был учителем и могущественным, и чьё учение гремело в гимнасиях Академии, сделался странником и учеником, предпочитая скромно учиться у других, нежели бесстыдно навязывать свои идеи. Наконец, преследуя учёность, как бы бегущую по всему миру, он был захвачен пиратами и продан, и даже повиновался жесточайшему тирану, пленник, закованный и раб; но поскольку он был философ, он был больше того, кто его купил. Мы читаем, что некие знатные люди прибыли из отдалённейших пределов Испании и Галлии к Титу Ливию, источавшему молочный поток красноречия; и тех, кого Рим не привлёк к созерцанию себя самого, привлекла туда слава одного человека. То время имело неслыханное во все века чудо, достойное прославления: люди, вступавшие в столь великий город, искали нечто иное вне города. Аполлоний, был ли он маг, как говорит простонародье, или философ, как утверждают пифагорейцы, вступил в Персию, пересёк Кавказ, прошёл через земли албанов, скифов и массагетов, проник в богатейшие царства Индии; и наконец, переправившись через широчайшую реку Физон, достиг брахманов, дабы услышать Гиарха, восседающего на золотом троне и пьющего из источника Тантала, учившего среди немногих учеников о природе, о движениях звёзд и о течении дней. Оттуда, через эламитов, вавилонян, халдеев, мидян, ассирийцев, парфян, сирийцев, финикийцев, арабов и палестинцев, возвратившись в Александрию, он отправился в Эфиопию, дабы увидеть гимнософистов и славнейший Стол Солнца на песке. Тот муж повсюду находил, чему учиться, и, всегда продвигаясь, всегда становился лучше самого себя. Об этом подробнейшим образом написал Филострат в восьми томах. Что мне говорить о мирских людях, когда апостол Павел, сосуд избрания и учитель народов, который говорил из сознания столь великого Гостя, обитавшего в нём, — «Или вы ищете доказательства того, что во мне говорит Христос?» — после посещения Дамаска и Аравии взошёл в Иерусалим, дабы видеть Петра, и пребывал у него пятнадцать дней? Ибо этой тайной седмицы и восьмерицы будущий проповедник народов должен был быть наставлен. И снова через четырнадцать лет, взяв с собою Варнаву и Тита, он изложил Апостолам Евангелие, дабы не напрасно подвизался или подвизался. Ибо живой голос имеет некую скрытую силу, и, влитый из уст учителя в уши ученика, звучит мощнее. Посему и Эсхин, когда он был в изгнании на Родосе и ту речь Демосфена читали, которую тот произнёс против него, — когда все дивились и хвалили, — вздохнул и сказал: «Что было бы, если бы вы услышали самого зверя, изрекающего собственные свои слова?» Я говорю это не потому, что во мне есть что-либо подобное, что ты мог бы пожелать от меня услышать или научиться, но потому что твоё рвение и усердие к учению должно быть одобрено само по себе, даже без нас. Понятливый ум похвален и без учителя. Мы принимаем во внимание не то, что ты находишь, а то, что ищешь. Мягкий воск, лёгкий для придания формы, даже если руки мастера и ваятеля бездействуют, однако по своей природе есть всё, чем он может быть. Апостол Павел хвалится, что научился закону Моисееву и Пророкам у ног Гамалиила, дабы, вооружившись духовным оружием, впоследствии с уверенностью сказать: «Оружия нашего воинства не плотские, но сильные Богом на разрушение твердынь, ниспровергающие замыслы и всякую высоту, восстающую против познания Божия, и пленяющие всякое помышление в послушание Христу, и готовые наказать всякое непослушание.» Он пишет Тимофею, от младенчества наставленному в священных буквах, и увещевает его к усердному чтению, дабы он не пренебрёг благодатью, дарованной ему через возложение рук пресвитерства. Титу он повелевает, чтобы среди прочих добродетелей епископа, которые он описал в кратком слове, тот избирал в нём и знание Писаний: «Держащийся, — говорит, — верного слова, которое согласно с учением, чтобы он мог наставлять в здравом учении и обличать противящихся.» Ибо воистину святая простота приносит пользу лишь себе: и насколько она созидает Церковь Христову заслугой своей жизни, настолько же вредит, если не противостоит разрушающим. Пророк Малахия, а вернее Господь через Аггея, говорит: «Спросите священников о законе.» Столь велико служение священника — отвечать, когда спрашивают о законе. И во Второзаконии мы читаем: «Спроси отца твоего, и он возвестит тебе; старцев твоих, и они скажут тебе.» В сто восемнадцатом псалме также: «Уставы Твои были песнью моею на месте странствования моего.» И в описании праведного мужа, когда Давид сравнил его с древом жизни, что в раю, среди прочих добродетелей он привёл и это: «В законе Господнем воля его, и о законе Его размышляет он день и ночь.» Даниил в конце священнейшего видения говорит, что праведные воссияют как звёзды, а разумеющие, то есть учёные, — как твердь. Ты видишь, как различаются между собою праведная простота и учёная праведность? Одни сравниваются со звёздами, другие — с небом. Хотя, по еврейской истине, и то и другое может быть понято об учёных. Ибо так у них мы читаем: «А разумные воссияют, как сияние тверди, и наставившие многих в праведности — как звёзды, во веки вечные.» Почему апостол Павел именуется сосудом избрания? Несомненно потому, что он был хранилищем закона и Священного Писания. Фарисеи изумляются учению Господа; и дивятся на Петра и Иоанна, как они знают закон, не учившись. Ибо всё, что иным обычно даёт упражнение и ежедневное размышление над законом, им внушал Дух Святой, и они были, по написанному, научены Богом. Спаситель достиг двенадцати лет, и, расспрашивая старейшин в храме о вопросах закона, Он более учит, мудро вопрошая. Разве что мы назовём Петра простецом, Иоанна простецом, — из коих каждый мог бы сказать: «Хотя я и неискусен в слове, но не в знании.» Иоанн — простец, рыбак, необразованный? И откуда же, спрашиваю, то изречение: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог»? Ибо Слово (Логос) по-гречески означает многое: это и слово, и разум, и исчисление, и причина каждой вещи, через которую существует всё, что есть, — всё это мы правильно разумеем во Христе. Этого учёный Платон не знал; этого красноречивый Демосфен не ведал. «Погублю, — говорит, — мудрость мудрых, и разум разумных отвергну.» Истинная мудрость погубит ложную мудрость; и хотя безумие крестной проповеди существует, тем не менее Павел говорит мудрость среди совершенных — мудрость, однако, не века сего и не властителей века сего, которые упраздняются; но говорит мудрость Божию, сокрытую в тайне, которую Бог предопределил прежде веков. Мудрость Божия есть Христос; ибо Христос — сила Божия и мудрость Божия. Эта мудрость сокрыта в тайне, о которой надписан девятый псалом: «О сокровенном Сына,» — в Нём же сокрыты все сокровища мудрости и ведения Божия. И Тот, Кто был сокрыт в тайне, предопределён прежде веков; но предопределён и предызображён в Законе и Пророках. Посему и Пророки называются прозорливцами, ибо они видели Того, Кого прочие не видели. Авраам видел день Его и возрадовался. Небеса отверзлись Иезекиилю, закрытые для грешного народа. «Открой, — говорит Давид, — очи мои, и я уразумею чудеса закона Твоего.» Ибо закон духовен, и нужно откровение, дабы он был понят, и с открытым лицом мы созерцаем славу Божию. Книга, запечатанная семью печатями, показана в Апокалипсисе; которую если ты дашь человеку, знающему буквы, чтобы он прочёл, он ответит тебе: не могу, ибо она запечатана. Сколь многие ныне думают, что знают буквы, держат запечатанную книгу и не могут открыть её, — если только не отворит её Тот, Кто имеет ключ Давидов, Кто отворяет, и никто не затворит, Кто затворяет, и никто не отворит? В Деяниях Апостолов святой евнух — а лучше сказать, муж (ибо так именует его Писание), — когда он читал пророка Исаию, спрошенный Филиппом: «Разумеешь ли, что читаешь? — ответил: Как я могу, если кто-нибудь не наставит меня?» Я (чтобы сказать о себе на время) ни святее этого евнуха, ни усерднее, — который из Эфиопии, то есть от края мира, пришёл в храм, оставил царский двор, и был столь великим любителем закона и божественного ведения, что даже в колеснице читал священные книги. И однако, хотя он держал книгу, и слова Господни объемлел мыслью, перебирал их языком и произносил устами, он не знал Того, Кого, не ведая, почитал в книге. Пришёл Филипп и показал ему Иисуса, Который таился, сокрытый в букве. О чудная сила учителя! В тот же час евнух уверовал, крестился, стал верным и святым; и учитель обрёл от ученика больше, больше в пустынном источнике Церкви, нежели в позолочённом храме синагоги. Всё это я затронул кратко (ибо тесные пределы письма не позволяли мне распространяться далее), дабы ты понял, что не можешь войти в Священное Писание без проводника, указывающего путь. Я не говорю о грамматиках, риторах, философах, геометрах, диалектиках, музыкантах, астрономах, астрологах и врачах, чьё знание весьма полезно для смертных и разделяется на три части: теорию, метод и практику. Обращусь к малым ремёслам, которыми управляет не столько язык, сколько рука. Земледельцы, каменщики, металлурги, дровосеки, равно как и шерстобиты, и сукновалы, и прочие, кто изготовляет разную утварь и скромные изделия, — без учителя не могут стать тем, чем желают быть. Что врачам принадлежит — врачи обещают; ремесло мастеров мастера исполняют. Единственное же искусство Писаний — то, на которое повсюду притязают все. Пишем стихи, учёные и неучёные равно, без разбора. Его присваивает себе болтливая старуха, это — выживший из ума старик, это — многословный софист, это — все берутся за него, раздирают и учат, прежде чем выучат. Другие, поднявши бровь, взвешивая велеречивые слова, философствуют о священных буквах среди глупых женщин. Иные учатся (о, стыд!) у женщин тому, чему потом учат мужчин; и как будто этого мало, с какой-то бойкостью речи — нет, дерзостью — излагают другим то, чего сами не разумеют. Я не говорю о подобных мне, которые, если, может быть, пришли к Священному Писанию после мирской словесности и ласкали уши народа отточенной речью, считают законом Божиим всё, что ни скажут; и не удостаивают узнать, что разумели Пророки, что — Апостолы, но к своему смыслу подгоняют несовместимые свидетельства, — как будто великое дело, а не порочнейший род учительства — искажать изречения и тащить сопротивляющееся Писание к своей воле. Как будто мы не читали гомероцентоны и вергилиоцентоны, и как будто нельзя таким же образом назвать Вергилия христианином без Христа, ибо он написал:
«Уже возвращается Дева, возвращаются Сатурновы царства;
Уже новое потомство ниспосылается с высоких небес.»
И Отец, говорящий Сыну:
«Сын мой, сила моя, великая мощь моя единственная.»
И после слов Спасителя на кресте:
«Такое он изрекал, и недвижим пребывал.»
Это вещи ребяческие, подобные играм шарлатанов, — учить тому, чего не знаешь; а вернее, говоря с негодованием, даже не знать, что не знаешь.
Очевидно, Бытие совершенно ясно, в котором описаны творение мира, происхождение рода человеческого, разделение земли, смешение языков и народов вплоть до исхода евреев.
Исход открыт со своими десятью казнями, Десятисловием, своими таинственными и божественными предписаниями.
Книга Левит под рукою, в которой каждое жертвоприношение, нет, почти каждый отдельный слог, и одежды Аарона, и весь левитский строй дышат небесными тайнами.
Разве Числа не содержат тайн всей арифметики, и пророчества Валаама, и сорока двух станов в пустыне?
И Второзаконие, второй закон и прообраз закона евангельского, — разве не содержит оно прежнего так, что всё, однако, из ветхого ново? Доселе Моисей, доселе Пятикнижие, пятью словами коего Апостол хвалится, что предпочитает говорить в Церкви.
Иов, образец терпения — какие тайны не заключает он в своём повествовании? Начинается прозою, переходит в стихи и завершается прозаической речью; и определяет все законы диалектики через предложение, предпосылку, подтверждение и заключение. Каждое слово в нём исполнено значения. И (ничего не говоря о прочем) он так пророчествует о воскресении тел, что никто не написал об этом ни яснее, ни осторожнее. «Знаю, — говорит, — что Искупитель мой жив, и в последний день я восстану от земли; и вновь облекусь кожею моей, и во плоти моей узрю Бога, Которого я увижу сам, и очи мои узрят, и не иной. Сия надежда моя сокрыта в недрах моих.»
Обращаюсь к Иисусу сыну Навину, который носит образ Господа не только делами, но и именем; он переходит Иордан, низвергает царства врагов, разделяет землю для победоносного народа и через отдельные города, селения, горы, реки, потоки и рубежи описывает духовные царства Церкви и небесный Иерусалим.
В книге Судей столько прообразов, сколько вождей народа.
Руфь Моавитянка исполняет пророчество Исаии, который говорит: «Пошли агнца, Господи, владыку земли, от камня пустыни к горе дщери Сионовой.»
Самуил, смертью Илия и убиением Саула, показывает ветхий закон упразднённым. Далее, в Садоке и Давиде, он свидетельствует о тайнах нового священства и нового царства.
Мелахим, то есть третья и четвёртая книга Царств, от Соломона до Иехонии и от Иеровоама, сына Наватова, до Осии, уведённого к ассирийцам, описывают царство Иудейское и царство Израильское. Если смотреть на историю — слова просты; если исследовать скрытый смысл текста — повествуется о малости Церкви и о войнах еретиков против Церкви.
Двенадцать пророков, сжатых в тесный объём одного тома, прообразуют гораздо больше, нежели звучит в букве.
Осия часто именует Ефрема, Самарию, Иосифа, Изреель, и жену-блудницу, и детей блуда, и прелюбодейку, запертую в покоях мужа своего, сидящую вдовою долгое время и в траурных одеждах ожидающую возвращения мужа к ней.
Иоиль, сын Вафуилов, описывает землю двенадцати колен, пожранную гусеницей, саранчой, червём и губительной ржавчиной; и после истребления прежнего народа — что Дух Святой изольётся на рабов и рабынь Божиих, то есть на сто двадцать имён верующих, и изольётся в горнице Сиона. Эти сто двадцать, возрастая постепенно приращениями от единицы до пятнадцати, образуют число пятнадцати ступеней, которые таинственно содержатся в Псалтири.
Амос, пастух и простец, собиравший ягоды с терновника, не может быть изъяснён в нескольких словах. Ибо кто достойно выскажет три или четыре преступления Дамаска, Газы, Тира, Едома, сынов Аммоновых и Моава, и в седьмой и восьмой степени — Иуды и Израиля? Он говорит к тучным коровам, что на горе Самарийской, и свидетельствует, что больший и меньший дом падут. Он сам видит творца саранчи и Господа, стоящего на стене оштукатуренной или адамантовой, и крючок для плодов, навлекающий кары на грешников, и голод на земле — не голод хлеба и не жажду воды, но жажду слышания слова Божия.
Авдий, чьё имя означает «раб Божий», гремит против Едома, человека кровожадного и земного, и поражает духовным копьём того, кто всегда соперничал с братом своим Иаковом.
Иона, прекраснейшая голубица, своим собственным кораблекрушением предызображая страдания Господни, призывает мир к покаянию и под именем Ниневии возвещает спасение народам.
Михей из Морешета, сонаследник Христов, возвещает опустошение дщери разбойника и налагает осаду на неё, ибо она ударила в щёку судию Израилева.
Наум, утешитель мира, обличает город крови и после его гибели говорит: «Вот на горах ноги благовестника, возвещающего мир.»
Аввакум, крепкий и неуступчивый борец, стоит на страже своей и ставит ногу свою на крепость, дабы созерцать Христа на кресте и сказать: «Покрыла небеса слава Его, и земля полна хвалы Его. Сияние Его будет как свет; рога в руках Его — там сокрыта сила Его.»
Софония, страж и ведатель тайн Божиих, слышит вопль от ворот Рыбных и рыдание от Второй части, и разрушение с холмов. Он также возвещает вой обитателям Ступки, ибо весь народ Ханаана замолк, и все, обременённые серебром, погибли.
Аггей, праздничный и радостный, сеявший со слезами, дабы пожать с радостью, созидает разрушенный храм и вводит Бога Отца, говорящего: «Ещё раз, немного спустя, и Я потрясу небеса и землю, море и сушу, и потрясу все народы, и придёт Желаемый всеми народами.»
Захария, памятующий о Господе своём, многообразный в пророчестве, видит Иисуса, облечённого в запятнанные одежды, и камень о семи очах, и золотой светильник с тем же числом лампад, что и очей, и также два маслиничных дерева слева и справа от светильника; дабы после чёрных коней, рыжих, белых и пёстрых, и колесниц, рассеянных из Ефрема, и коня из Иерусалима, он мог пророчествовать и возвестить бедного царя, сидящего на жеребёнке, сыне подъяремной ослицы.
Малахия, открыто и в конце всех Пророков, о отвержении Израиля и о призвании народов: «Нет Моего благоволения к вам, говорит Господь Саваоф, и приношения не приму от руки вашей. Ибо от восхода солнца до заката имя Моё велико между народами, и на всяком месте приносится фимиам и чистая жертва имени Моему.»
Исаия, Иеремия, Иезекииль и Даниил — кто может их понять или истолковать? Первый, мне кажется, ткёт не пророчество, а Евангелие.
Второй сплетает миндальный жезл, и кипящий котёл с севера, и леопарда, лишённого пятен, и четверной алфавит в различных размерах.
Третий имеет начало и конец свой окутанными столь великими тайнами, что у евреев эти части, наравне с началом Бытия, не читаются до тридцатилетнего возраста.
Четвёртый же, последний из четырёх пророков, знающий времена и камень всего мира, отсечённый от горы без рук и ниспровергающий все царства, возвещает ясной речью.
Давид, наш Симонид, наш Пиндар и Алкей, наш и Гораций, Катулл и Серен, воспевает Христа на лире и на десятиструнной псалтири воскрешает Воскресшего из преисподней.
Соломон, мирный и возлюбленный Господом, исправляет нравы, учит природе, соединяет Церковь и Христа и воспевает сладкую брачную песнь святого бракосочетания.
Есфирь, в образе Церкви, избавляет народ от опасности; и со смертью Амана — чьё имя означает «нечестие» — она посылает доли пиршества и знаменательный день потомству.
Книга Паралипоменон, то есть краткое изложение Ветхого Завета, столь велика и такова, что тот, кто пожелает притязать на знание Писаний без неё, сделает из себя посмешище. Ибо через отдельные имена и сочленения слов и обойдённые в книгах Царств истории затрагиваются, и бесчисленные вопросы Евангелия разъясняются.
Ездра и Неемия — то есть помощник и утешитель от Господа — сжаты в один том; они восстанавливают храм, воздвигают стены города; и всё то множество народа, возвращающегося на родину, и перечисление священников, левитов, израильтян и прозелитов, и работы по стенам и башням, разделённые между отдельными семействами, — они являют одно на поверхности и другое сохраняют в сердцевине. Ты видишь, что я, увлечённый любовью к Писаниям, превысил надлежащую длину письма и всё же не достиг того, чего желал. Мы слышали лишь то, что нам надлежит знать, что нам надлежит желать, дабы и мы могли сказать: «Возжелала душа моя возжелать уставов Твоих во всякое время.» Ибо в остальном в нас исполняется то сократовское изречение: «Я знаю только то, что я ничего не знаю.»
Позвольте мне кратко коснуться и Нового Завета.
Матфей, Марк, Лука и Иоанн — четвероконная колесница Господня и истинные Херувимы, что толкуется как «множество ведения», — покрыты очами по всему телу; искры сверкают, молнии мечутся; у них прямые ноги, направленные вверх, крылатые спины, летающие повсюду; они держатся друг за друга и переплетены между собою, и подобно колесу в колесе вращаются и идут, куда дыхание Духа Святого несёт их.
Апостол Павел пишет к семи церквам, ибо восьмое послание — к Евреям — большинством ставится вне числа. Он наставляет Тимофея и Тита и ходатайствует пред Филимоном за беглого раба. О чём, думаю, лучше умолчать, нежели написать мало.
Деяния Апостолов, казалось бы, повествуют лишь голую историю и ткут рассказ о младенчестве рождающейся Церкви; но если мы знаем, что их автор, Лука, — врач, хвала которого — в Евангелии, то мы заметим равным образом, что все его слова суть врачевство для немощной души.
Иаков, Пётр, Иоанн и Иуда издали семь Посланий, столь же таинственных, сколь и кратких, одновременно коротких и длинных — коротких по словам, длинных по смыслу, — так что редок тот человек, кто не блуждает в потёмках, читая их.
Апокалипсис Иоанна имеет столько тайн, сколько слов. Я сказал слишком мало: всякая похвала уступает достоинству этой книги. В отдельных её словах сокрыты многообразные значения. Молю тебя, возлюбленнейший брат, жить среди сего, размышлять об этом, ничего иного не знать, ничего иного не искать. Не кажется ли тебе уже здесь на земле обителью Небесного Царства? Не хочу, чтобы тебя смущала простота и как бы дешевизна слов в Священном Писании, которые возникли либо по вине переводчиков, либо нарочно, дабы легче наставлять необразованное собрание, и чтобы в одном и том же предложении учёный слышал одно, а неучёный — другое. Я не столь дерзновенен и бесчувствен, чтобы обещать, что я знаю это и могу срывать плоды того, чьи корни укреплены на небесах; но исповедую, что желаю. Я ставлю себя выше праздно сидящего; отказываясь быть наставником, я предлагаю себя как спутника. Просящему даётся; стучащему отворяется; ищущий находит. Давайте учиться на земле тому знанию, которое пребудет для нас на небесах. Я приму тебя с распростёртыми объятиями, и (чтобы произнести нечто неразумное, вслед за напыщенностью Гермагора) — чего бы ты ни искал, я попытаюсь узнать вместе с тобою. Здесь у тебя любящий брат Евсевий, который удвоил для меня милость твоего письма, сообщив о прямоте твоего нрава, о твоём презрении к миру, о верности в дружбе и о любви ко Христу. Ибо о твоём благоразумии и изяществе твоего красноречия само письмо свидетельствовало и без него. Поспеши, молю тебя, и лучше разрежь, нежели развязывай канат ладьи, застрявшей на мели. Никто, собирающийся отречься от мира, не может с выгодой продать то, что он презрел, чтобы продать. Что бы ты ни истратил из своего, считай приобретением. Древнее изречение: скупец нуждается в том, что имеет, столь же, как и в том, чего не имеет. Для верующего весь мир — богатство; но неверующий нуждается даже в оболе. Будем жить, как ничего не имеющие, но всем обладающие. Пища и одежда — богатства христиан. Если имущество в твоей власти — продай его; если нет — отбрось. У того, кто отнимает у тебя хитон, должно оставить и плащ. Разумеется, если ты не будешь, вечно откладывая на завтра и тяня со дня на день, осторожно и шаг за шагом продавать свои мелкие владения, у Христа не будет средств, чтобы питать Своих бедных. Всё отдал Богу тот, кто принёс себя. Апостолы оставили лишь лодку и сети. Вдова бросила две лепты в сокровищницу, и она предпочтена богатствам Креза. Легко презирает всё тот, кто всегда помышляет, что должен умереть.
О ПОЧИТАНИИ ИИСУСА ХРИСТА В ПИСАНИЯХ.
Это письмо, из сочинения под названием «Письма к юноше о христианской жизни» о. Г. Д. Лакордера, Париж, 1858, изданного Пуссьелгом-Рюзаном, извлечено с любезного разрешения как автора, так и издателя, дабы обогатить — нет, украсить — наше издание; ни один читатель не преминет принять его с благодарностью.
Первое место, где мы встречаем тех, кого любим, — это их история. История есть прошлое жизни, переживающее самоё себя в запечатлённой памяти. Не было бы дружбы, если бы память не воскрешала в душе и не удерживала в ней присутствующими тех, кому мы отдали своё сердце. Именно там они живут нашей собственной жизнью, там мы видим их рядом с собой, там их черты и деяния остаются запечатлёнными и сохраняются в рельефе, составляющем часть нашего существа. Но память, даже самая верная, в некоторых отношениях коротка, и если она желает передать себя другим, завещав им любимый образ, она должна преобразиться в историю и запечатлеться на бронзе, не подвластной времени. История — это память бессмертного века. Через неё поколения сближаются друг с другом, и, как бы ни были они стремительны в своём течении и исчезновении, они черпают у очага памяти то единство, которое составляет их душу и их родство. Человек, не имеющий истории, — весь в своей могиле; народ, не продиктовавший своей, — ещё не родился.
Из этого следует, что религия, будучи первой среди всех дел человеческих, должна иметь историю, которая также является первой, и что Иисус Христос, будучи средоточием и основанием религии, должен занимать в летописях мира место, которого ни один другой — ни завоеватель, ни философ, ни законодатель — не мог бы достичь. Так оно и есть, дорогой мой Эммануил. Как бы глубоко ни копать в древности или ни спускаться к новым временам, ничто не появляется с характером наших Писаний и ничто — с величием Иисуса Христа. Я не стану тебе этого доказывать; я делал это в другом месте, и понятно, что между тобою и мною нас занимает не вопрос апологетики, а вопрос жизни — то есть познания и любви к Богу через познание и любовь к Иисусу Христу.
Но чтобы познать или полюбить, нужно приблизиться к предмету, покорившему предчувствия нашего сердца, рассматривать его, изучать, возвращаться к нему без того, чтобы какое-либо утомление прервало этот жар открытия и обладания; и если смерть или разлука отняли его у наших глаз, если века воздвигли долгие промежутки между ним и нами, то именно в его истории нужно его искать вновь. Не замечал ли ты в ходе своих классических занятий непостижимую и божественную магию истории? Откуда берётся то, что Греция для нас — как отечество, которое никогда не умирает? Откуда берётся то, что Рим, с его трибуной и его войнами, всё ещё преследует нас своим непобедимым образом и господствует своим угасшим величием над потомством, которое ему не принадлежит? Почему эти имена Мильтиада и Фемистокла, почему эти поля Марафона и Саламина, вместо того чтобы быть забытыми гробницами, остаются вещами нашего века, венцами, сплетёнными вчера, восклицаниями, которые раздаются и цепляются за самое нутро наше, чтобы потрясти его? Я не могу, что бы ни делал, избежать их власти; я — афинянин, римлянин; я обитаю у подножия Парфенона и в тишине слушаю у основания Тарпейской скалы Цицерона, который говорит ко мне и волнует меня. Это делает история. Страница, написанная две тысячи лет назад, победила эти две тысячи лет; она победит ещё две тысячи, и так далее, до тех пор, пока вечность не заменит время, и Бог, Который есть всё будущее, не станет для нас также всем прошлым. Но ты понимаешь: хотя это владычество над памятью людей не принадлежит какой попало странице, написанной каким попало писцом о каких попало деяниях его современников. Нет, история — это привилегия, дар, данный гению в пользу великих народов и великих дел. Нет истории Поздней Римской империи и никогда не будет; именно Рим породил Ливия, прежде чем умереть, и именно Рим ещё вдохновил Тацита, вернув ему при Нероне душу своих консулов.
Но что есть Рим или Греция перед христианством? Что есть Александр или Цезарь перед Иисусом Христом? Религия — не дело одного народа; она — дело всего человечества; её история — не история одного человека; она — история Бога. И если Бог дал историков некоторым народам за их добродетели, а некоторым людям — за их гений, то что бы Он не совершил для Своего единородного Сына, от начала предопределённого прийти к нам и наполнить все времена и все места Своим присутствием? История Иисуса Христа есть история неба и земли. В ней должны быть найдены замыслы Бога о мире, первоначальные и вселенские законы, истоки народов, последовательность событий, повлиявших на общий ход дел человеческих, направления Промысла, пророчества будущего, избрание народов и эпох, слава людей, предопределённых к вечным замыслам, борьба добра со злом в её глубочайших проявлениях, подлинное провозглашение истины и, наконец, надо всем, от вершины до основания, — образ Христа, озаряющий всё Своим светом и Своей красотой. Ты узнаёшь в этих чертах наше Священное Писание; ты знаешь, что оно было начертано под вдохновением дыхания Божия, Который подвигал волю писавших, возбуждал и направлял их мысли, и что таким образом это не просто восхитительное здание древности, единства и святости, но здание божественное, существенное творение бесконечной истины, в котором пророки привнесли лишь одеяние своего слога и отзвук своей души, дабы было нечто человеческое в этом, как и во всём, и дабы непреложная божественность содержания тем ярче являлась сквозь изменчивые случайности человеческого начала. Труд четырёх тысяч лет — в нём видна рука многих, но единый разум ведёт его, и именно сочетание одного и многих на протяжении столь долгого времени есть первое чудо этого величественного произведения. Когда открываешь его, не зная истинного автора, как простую книгу, невозможно устоять пред властью его характера, и в нём признаёшь, по меньшей мере, самый поразительный памятник истории, законодательства, нравственности и красноречия под небесами. Но для нас, знающих, кто был историком, кто — законодателем и поэтом, совсем иное чувство овладевает нами: это не одно лишь восхищение и не одно лишь изумление; это поклонение веры и трепет сверхъестественной благодарности. Там, с первой же строки, заблуждение человека во младенчестве его и заблуждение выродившегося человека повергаются к нашим ногам, вместе с вымыслами идолопоклонства, которое видит Бога повсюду, и отрицаниями пантеизма, который не видит Его нигде. В начале сотворил Бог небо и землю (1). От этого первого слова до последнего — Благодать Господа нашего да будет со всеми вами (2) — свет неуклонно возрастает, подобно солнцу, которое не имело бы заката и чей непрерывный подъём умножал бы с каждым мгновением его сияние и его теплоту. Это уже не писание; это слово. Это уже не мёртвая буква, скрывающая под своими складками истины, добытые рассуждением и наблюдением; это живое слово, вечное слово Божие.
Какое слово, Эммануил, — слово Божие! Нет ничего слаще слова человеческого, когда оно исходит от прямого ума и любящего нас сердца; оно проникает в нас, волнует нас, очаровывает нас, баюкает наши печали и возвышает наши радости; оно — бальзам и фимиам нашей жизни. Каково же должно быть слово Божие для того, кто умеет его распознать и услышать? Каково оно, если можно сказать себе: Бог внушил эту мысль; это Он говорит мне через неё, это мне она сказана, это я её слышу? И когда, страница за страницей, доходишь до самого слова Иисуса Христа, до того слова, которое было уже не просто внутренним и пророческим вдохновением, а ощутимым дыханием Божества, осязаемым выражением Слова Божия, слышимым народом столь же, сколь и учениками, — что остаётся, кроме как умолкнуть у ног Учителя и дать отголоску Его гласа отозваться в нашей душе?
Писание есть одновременно история Иисуса Христа и слово Божие. Оно имеет от начала до конца этот двоякий характер. С первой же страницы, в трепетных тенях земного рая, оно возвещает нам пришествие Спасителя рода людского. Это обетование, переданное патриархам, обретает от книги к книге ясность, наполняющую все события и влекущую их к будущему как подготовку и прообраз ожидаемого. Народ Божий созидается в изгнании и в борьбе; Иерусалим основывается, Сион воздвигается; род Мессии, отделяясь от первоначального ствола патриархальных колен, расцветает в Давиде, который переходит от стад Вифлеемских к престолу Иудину и оттуда созерцает и воспевает Сына, Который родится от его потомства, дабы быть Царём царства бесконечного (1). Пророки подхватывают на гробнице Давидовой арфу грядущих дней; они следуют за Иудой в его бедствиях, сопровождают его в плен; Вавилон слышит на берегах рек своих голос святых, которых он не знает, и Кир, его завоеватель, говорит ему о Боге, сотворившем небо и землю, и повелевшем ему восстановить храм Иерусалимский. Тот храм возрождается. Он слышит плач и рвение последних пророков, и, после промежутка, после того как был осквернён народами и очищен Маккавеями, он видит Сына Божия, грядущего на руках Девы, и от притворов своих до святилища, от святилища до Святого святых, повторяет себе высшее слово старца Симеона: Ныне отпускаешь раба Твоего, Владыко, по слову Твоему, с миром, ибо видели очи мои спасение Твоё, которое Ты уготовал пред лицем всех народов, свет к просвещению язычников и славу народа Твоего Израиля (2). Иисус Христос пришёл. Евангелие наследует закону и пророчествам, и истина, исполняя образ, озаряет прошлое, которое она объясняет, получив его свидетельство. Все времена сходятся во Христе, и история обретает под стопами Его своё вечное единство. Отныне — Он есть всё; к Нему всё относится, от Него всё исходит; Он сотворил всё и будет судить всё. Иордан принимает Его в свои воды под рукою Предтечи, крестящего Его; горы видят, как Он восходит на склоны их, сопровождаемый целым народом, и слышат из уст Его то слово, какого никто ещё не произносил: Блаженны нищие, блаженны плачущие. Озёра дают Его речам свои берега и Его чудесам — свои волны. Смиренные рыбаки складывают сети при виде Его и следуют за Ним, дабы стать при Нём ловцами человеков. Мудрецы вопрошают Его в ночной тени; жёны сопровождают Его и служат Ему при свете дня. Всякое несчастье приходит к Нему, всякая рана надеется на Него, и смерть уступает Ему детей, уже оплаканных, дабы возвратить их матерям. Он любит святого Иоанна, юношу, и Лазаря, мужа зрелых лет. Он говорит с самарянкой и благословляет чужеземку. Грешница умащает главу Его и целует ноги Его; прелюбодейца обретает милость пред Ним. Он посрамляет тщеславную мудрость учителей и изгоняет из храма тех, кто превратил место молитвы в место торговли. Он удаляется от толпы, желающей провозгласить Его царём, и когда Он входит в Иерусалим, предшествуемый осаннами, приветствующими в Нём сына Давидова и Искупителя мира, Он въезжает на осле, покрытом одеждами учеников Его. Синагога судит Его, Царство презирает Его, Рим осуждает Его; Он умирает на кресте, благословляя мир, и сотник, видящий Его умирающим среди поношений толпы и хулы великих, признаёт, ударяя себя в грудь, что Он — Сын Божий. Гроб принимает Его из рук смерти; но на третий день этот гроб, охраняемый ненавистью, отверзается сам и даёт Владыке жизни пройти через него в торжестве. Ученики Его видят Его вновь; руки их осязают Его и поклоняются Ему, уста их исповедуют Его; они получают от Него Его последние наставления, и, когда всё видимое для человека совершилось, Сын Божий и Сын человеческий на облаке берёт путь к небу, оставляя Своим апостолам мир для завоевания. Вскоре Пётр, рыбак, весь озарённый движениями Духа Святого, сходит к дверям горницы и обращается к толпе, изумлённой тем, что слышит его, невзирая на различие их происхождения и языков. Павел, гонитель, не замедлит явиться рядом с ним; он несёт имя Иисуса к народам, которых он — апостол; Антиохия овладевает им, Афины слушают его, Коринф принимает его, Ефес изгоняет его и благословляет его, Рим наконец прикасается к его цепям и пьёт его кровь на своей славной земле. Иоанн, ближайший из учеников Христовых, священный гость груди Его, стоит на берегах Патмоса и, последний из пророков, возвещает Церкви её преображения в страдании и славе до скончания веков.
Итак, история Иисуса Христа разделяется на три периода, распределённые на протяжении четырёх тысяч лет: пророческие времена, евангельские времена и апостольские времена. В первых Иисуса Христа ожидают и к Нему готовятся; во вторых Он являет Себя, живёт и умирает среди нас; в третьих Он основывает Свою Церковь через апостолов, которые жили с Ним, которые приняли Его учение и унаследовали Его власть. Эта ткань никогда не прерывается и несёт в себе, сама по себе, доказательство своей истины. Но одно дело — ощутить истинность доказательства, и совсем другое — питаться ощущённой истиной. Подобно тому как в дружбе есть два мгновения — то, в которое убеждаешься, что тебя любят, и то, в которое наслаждаешься счастьем быть любимым, — так и в сверхъестественной жизни христианства существуют два различных мгновения: то, в которое узнаёшь Иисуса Христа в божественности Его истории, и то, в которое предаёшься неизъяснимой сладости этой удостоверенной истории. Во втором мгновении сомнения бежали, уверенность — госпожа; уже не ищут, уже не испытывают, уже не соблазняются: история становится словом, самым словом Божиим, и это слово вливается в душу, как река света и помазания. Оно проникает до последних волокон наших отдалённейших способностей, как кровь, оживляющая наши жилы, пробирается к оконечностям наших сокровеннейших органов; оно внушает нам отвращение ко всякой иной духовной пище, а вернее — всё, что мы читаем и думаем, преображается от соприкосновения с этим потоком благодати и истины, нисходящим к нам из Писания, а через Писание — от самого Духа Божия.
Когда я читал Писание в первый раз, я не имел веры; и потому я испытал не впечатление верующего, а впечатление человека доброй воли. Мне казалось, что я держу в руках книгу весьма разнообразную, написанную через долгие промежутки весьма различными людьми, но что все эти собранные вместе отрывки составляют единое тело великой красоты. Однако мне трудно передать, что я тогда чувствовал, ибо память о том первом чтении была как бы поглощена тем чувством, которое я получаю от Писания с тех пор. Именно ныне, спустя тридцать лет веры, Писания поистине мне известны, по крайней мере в той мере, какой может достичь обычная душа. Бытие, Исход, Левит, Числа и Второзаконие, вместе с историческими книгами, следующими за ними, составляют обширное повествование о происхождении мира, человечества, народа Божия, их богослужения и законодательства, их войн и превратностей: ничего подобного не найти ни в какой мирской словесности, и сверхъестественный характер повествования проступает повсюду как для очей разума, так и для очей веры. Чувство занимает в нём лишь малое место; это не драма, в которой сердце потрясается, как от музыки, и в которой слёзы свободно текут перед рассказом: это история человечества, ещё пребывающего в своём младенчестве, серьёзная, простая, монументальная, озарённая рукою Божией в крупных линиях событий, покрытая завесой древних времён и обычаев, и в которой человек наших дней остаётся чужаком через всё, что в нём преходяще и лично. Слышишь в той далёкой атмосфере голос Бога, Который творит, падение человека, который падает, шум мира, который растлевается и карается смертью, стенание божественного правосудия против виновных городов и обещание Избавителя, которое крепнет и уточняется по мере продвижения в этот широкий и бездонный горизонт. Всё в нём спокойно, торжественно и неспешно; ни один порыв страсти не нарушает ясности вещей и языка; священный историк думает лишь о Боге, о народе Божием и о спасении мира. С высоты этой мысли он наблюдает, как проходят века и поколения, не волнуясь ничем, кроме божественной славы и божественного милосердия. Можно подумать, что находишься в пустыне, где спутник — лишь солнце, столь неподвижна, светоносна и суха субстанция этих книг. Никогда слабая и пылкая сторона нашего существа не находит там пищи. Лишь изредка, в каком-нибудь отрывке истории, более близкой к нам, ощущается лёгкое дуновение человечности. Иосиф, снова обретающий братьев, некогда продавших его, Товия, обнимающий своего престарелого отца после долгой разлуки и ещё более долгих тревог, Маккавеи, избавляющие родину от ига иноземца: эти сцены и некоторые другие возвращают нас к очагу нашей природы, но редко и с некоей божественной бережливостью. Когда я читал ту знаменитую Песнь Песней, которую Вольтер со столь изысканным вкусом назвал казарменной песней, я был изумлён, что остался столь холоден перед столь великой и столь восточной обнажённостью выражения; я спрашивал себя, почему, думая, что нашёл единственное место Библии, представляющее поле для страстных чувств, я не испытываю ничего, кроме покоя и чистоты. Это потому, что Писание, будучи всецело вдохновлено Богом, не сообщает ничего, кроме того, что от Бога. Даже когда оно пользуется языком страсти, в нём говорит Бог, и человеческое сердце, отражённое в нём, являет лишь свою божественную часть — то, что составляет его вечное основание и нетленную красоту. Вот почему первое чтение Писания нас не волнует; нужно возвращаться к нему терпеливо и долго; нужно упражняться в нём и питаться им, чтобы уловить его вкус; нужно победить дух плоти, как говорит апостол Павел, прежде чем познать и ощутить Дух Божий, и жизни не хватит для этого посвящения. Пахарь ждёт, пока земля принесёт ему плод его посева; рудокоп не останавливается на поверхности почвы — он копает, спускается, ищет в земле своими окровавленными руками, и лишь на дне шахты является ему богатство. Писание — это колодезь, вырытый рукою Божией: сойди до дна, и сокровище будет твоим.
Было бы поэтому тщетным просить читателя сесть впервые перед Библией с чувством лёгкости и личного удовольствия. Мёд не стекает по её страницам; ничто человеческое не находит в ней лести. Все интересы обыденного любопытства, привязывающие нас к человеческим сочинениям, отсутствуют при этой первой встрече со священной книгой, и если читатель не схватит её решительным усилием, если он не христианин и не философ — то есть не исполнен веры или уважения, — он будет искушён закрыть книгу или открывать её лишь из небрежной любви к знанию. Однако я призываю его к этому, и вот почему.
В книгах Моисеевых и в исторических книгах Ветхого Завета, взятых самих по себе, заключено высшее достоинство оригинальности, величия и повествования, ставящее их на первое место среди писаний того же рода. Недостаточно сказать, что цивилизации древности не имеют летописей столь почтенных по дате и характеру, ибо самые древние книги, сохранившиеся после книг Моисеевых, суть поэмы Гомера, отстоящие от Пятикнижия не менее чем на пять столетий: недостаточно это сказать, ибо книги Моисеевы превосходят их не только древностью своего составления, но и простотой повествования, отсутствием всякого баснословного вымысла, неким неопределимым отеческим голосом, причастным одновременно отцу, царю и пророку. Человек может стареть сколько угодно; он никогда не утрачивает памяти о руке, с властью и нежностью возложенной на его ранние годы, и любит ощущать её в своей памяти, даже когда она не оставила там следов добродетели. Тем более — когда отец был праведен, разумен, героичен и вдохновлён Богом, когда он основал в пустыне, сражаясь и умирая, народ, которому суждено было длиться четыре тысячи лет, — дитя того мужа, как бы далеко ни было от него по времени, всегда признаёт в нём силу крови и гения, не имеющую равных ни у какого народа и ни в какую эпоху. Если бы евреи были народом, подобным любому другому, они давно утратили бы даже память о своём имени, поглощённые вселенским завоеванием христианской цивилизации. Именно кровь Моисея сохранила их, подобно тому как кровь Христова сохранит их.
Читай же книги Моисеевы и исторические книги Ветхого Завета; читай их на досуге, без всякой спешки, помня, что ты читаешь древнейшие из памятников человеческого ума. Останавливайся, когда рассказ утомляет тебя; возвращайся, когда сосредоточенность и отдых освежат твою душу. Пей мало, но часто. Помни, что мир произошёл из этих страниц и что твоя самая передовая цивилизация никогда не будет ничем иным, как комментарием к Десятисловию и пророчествам.
Однако, когда ты дойдёшь до Псалмов Давидовых и Пророков, новый мир откроется перед тобой. Проза уступит место поэзии, повествование — вдохновению, и человек Божий, исполненный дыхания, которое вдохновляет и возносит, будет касаться земли лишь временами. Здесь — великая библейская поэзия, песнь песней, лира, которую каждый знает, даже не слышав её. В этом месте Писания сердце, едва бившееся, охвачено им, и, если оно способно раскрыться, оно предаётся страстному восхищению, которое знало лишь при чтении Гомера или Вергилия. Но, читая Гомера и Вергилия, чувствуешь, что гениальный человек есть крайняя точка нашей природы, некая музыка, извлечённая из наших собственных глубин, чтобы нас очаровывать. Здесь же дело идёт неизмеримо дальше: это уже не человек, воспевающий свои собственные горести и радости; это существо, перенесённое за пределы самого себя видением Бога. Он видит Бога, и то, что он выражает остатками человеческого голоса, сломленного этим присутствием, никакой другой голос не мог бы сказать. Это небо, говорящее с землёю, не со спокойствием всемогущества, а с бесконечной нежностью, которую растление земли претворило в скорбь. Это Бог, призывающий неверный и любимый народ; это отец, который просит, грозит, плачет, стенает; это пророк, который наблюдает, как века проходят перед ним, и созерцает обновление творения в праведности; это грешный и кающийся царь, который исповедует свои грехи и молит о помиловании; это праведник покинутый, у которого нет друга кроме Бога; это пастырь, который стережёт и надеется; это сердце, переполненное любовью, плачем и благословениями. Всё Писание прекрасно, но Псалмы и Пророки — его вершина славы, и именно там Давид и Исаия, восседая в свете, уносящем их, ожидают христианского странника, дабы дать ему последнее крещение веры и любви.
Откуда же, скажешь ты мне, эта сила псалмов и пророчеств? Можно ли дать ей объяснение? Да, дорогой мой Эммануил, можно дать ей объяснение, и источник этого красноречия — в его отношении к Иисусу Христу. Рассмотренный в книгах Моисеевых и в истории еврейского народа, Иисус Христос скрывается под событиями; Он — их душа и их цель, но сокрытым образом, который обнаруживается лишь через откровение времён и фактов. Нужно пронзить оболочку, чтобы достичь Его, и когда достигнешь Его под этой плотной тканью деяний, обрядов и законов, покрывающей Его, луч Его лица — лишь отблеск, заимствованный от далёких и таинственных отражений. Но в псалмах и пророчествах завеса падает, тайна проясняется, Лицо Иисуса Христа обретает очертания; видишь Его, рождающимся от Девы, следуешь за Его шагами и страданиями, присутствуешь при Его смерти, видишь Его торжествующим на третий день и, восседающим одесную Отца, управляющим оттуда Церковью и миром до скончания веков. Но не одна эта ясность сообщает псалмам и пророчествам то волнение, которое они нам передают; это любовь, пробивающаяся сквозь свет. Недостаточно видеть вещи; нужно их любить. Видеть их — просвещает; любить их — переносит за пределы. И ничто не уносит нас за пределы нас самих так, как зрелище человека, воспламенённого Богом, склоняющегося над колыбелью и крестом Иисуса Христа. В этой любви есть сила, не имеющая аналога даже в любви матери и невесты, ибо предмет её бесконечен, и природа не может сделать ничего сравнимого с тем, что делает благодать. Всё, что гений свершил на вершине своих сил в служении природе — песни Гомера о гневе Ахилла, песни Вергилия о бедствиях Энея, плач Федры у Расина, «Ромео и Джульетта» Шекспира, «Озеро» Ламартина с его водами, берегами и его возлюбленной, — всё это — ничто пред «Помилуй мя» Давида, Плачем Иеремии и пятьдесят третьей главой Исаии. Где же тогда причина этого различия, если не в предмете любви, вдохновившей эти два рода поэзии? Когда Ахилл оплакивал друга, павшего в битве, когда Эней терял берега своей родины, когда Федра признавалась себе в ужасе своей страсти, когда Ромео и Джульетта засыпали сном своей любви и когда возлюбленная Ламартина обращала в последний раз свой взор к водам, баюкавшим её признания, — муза человека истощалась. Она исчерпала всё плодотворное и нежное в себе; она падает увядшей на краю тех гробниц, которые на мгновение зачаровала, и в вечном вдовстве ей остаётся лишь память о собственном голосе. Но когда Давид оплакивал свой грех, когда Иеремия рыдал над Иерусалимом, когда Исаия издалека прозревал страдания Спасителя своего, их душа не уменьшалась от всего, что отдала; источник, из которого они черпали, возрастал в них вместе с потоками их речи, и, блаженнейшие поэтов человеческих, они доверили хранение своей памяти не гробницам, а алтарям. У этих алтарей, воздвигнутых по всему христианскому миру, сидит человек и стоит народ: человек — это священник; народ — все мы. Ни этот человек, ни этот народ не суть археологи, занятые руинами; они — верующие, молящиеся, просящие, которые каждый день повторяют псалмы Давидовы в тех же местах и с той же верой, что и левиты Иерусалима, на расстоянии трёх тысяч лет, и которые молятся Богу, Отцу Иисуса Христа, теми же словами, коими пророки молились Отцу Мессии, Спасителю их и нашему.
Псалмы и пророчества — великое чтение христианина. Никакая словесность не превосходит этой; никакая не может так питать душу и давать ей хлеб небесный в хлебе земном. Но главное мгновение Писания не там; оно — в Евангелии, то есть в живом и личном повествовании о жизни Христа. До сих пор Иисус Христос являлся нам лишь в пророчестве; Он говорил лишь устами Своих посланников; Он открывал Себя лишь избранным, и в тех избранных — лишь части их души. Но ныне завеса пала навеки, и то, что было сокрыто в замысле Божием, смутно прозреваемо разумом, ясно постигнуто пророками, является миру в своей истинной и ощутимой форме. Явился Человек — сам Бог — и мы намерены Его услышать.
Что до Евангелия, оно не нуждается в подобных предосторожностях. Можно быть молодым, страстным, исполненным мира и самого себя, и Евангелие сумеет сказать нам своё слово: не то чтобы нашим первым побуждением было его понять и полюбить; но как бы далёк ты ни был от Христа верой или нравами, невозможно не почувствовать перед этим светозарным и милосердным Лицом один из сильнейших ударов, когда-либо нанесённых в дверь человеческой души. Я знаю лишь одно, что можно поставить рядом: первое видение Альп в один из тех мгновений, когда снега, небо, солнце, зелень и тени обрели совершенную гармонию. Останавливаешься, и вырывается крик. То же и с Евангелием; оно останавливает тебя и исторгает крик.
Что же такое Евангелие? Это история человека, какого земля никогда не видала и никогда не увидит вновь. Я не скажу более ничего. Это человек, который родился в бедности, жил в бедности и умер в бедности; который из самой бедности своей не сделал пьедестала для какого-либо величия; который никогда не написал ни единой строки, не произнёс ни единой речи перед великим собранием, не командовал ни единой битвой, не управлял ни единым народом, не упражнялся ни в одном из искусств, создающих славу, и который тем не менее наполнил мир Своим именем и Своим присутствием с такой широтой и длительностью, что не оставляет за собой места ни для чего человеческого. Все великие люди создают мгновение света, а затем возвращаются во мрак своей гробницы. Он один был неподвижной и возрастающей звездой; и если вселенная продолжает существовать после двух тысяч лет христианства, то лишь для того, чтобы довершить своё озарение от светоча жизни, сияние и теплота которого ничем не были превзойдены.
Но откроем Евангелие; оно скажет лучше меня.
Послушай первые слова, которые в нём находятся: их произносит Иисус Христос, обращаясь к Своему Предтече, Иоанну Крестителю, который хотел отклонить Его от принятия крещения покаяния: Оставь теперь, ибо так надлежит нам исполнить всякую правду (1).
Вот слово. Я не объясняю его тебе, ничем его не украшаю; ты поймёшь его, если сможешь. Далее, после сорокадневного поста в пустыне, искушаемый диаволом, который говорит Ему: Если Ты Сын Божий, повели, чтобы камни сии сделались хлебами, Он отвечает: Не хлебом одним будет жить человек, но всяким словом, исходящим из уст Божиих (2).
Далее, с вершины горы в Галилее, обращаясь к толпе, которая следует за Ним, Он говорит голосом, какого никто ещё не слышал: Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное. Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю. Блаженны плачущие, ибо они утешатся. Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся. Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут. Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят. Блаженны миротворцы, ибо они будут наречены сынами Божиими. Блаженны изгнанные за правду, ибо их есть Царство Небесное (3).
Привести ли всё Евангелие? Если бы я пожелал извлечь из него всё, достойное быть показанным вне рамки, в которую оно вставлено, я привёл бы его целиком. Но я не могу сказать всего и не могу сделать выбора: это значило бы допустить, что Иисус Христос сказал нечто лучшее, чем другое, а это значило бы мыслить столь же дурно, сколь и судить дурно. Я удовольствуюсь несколькими словами, рассеянными наугад, из мест, относящихся к различным обстоятельствам.
Итак, во всём, как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними (4).
Будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный (5).
Любите врагов ваших (6).
Если кто ударит тебя в правую щёку, обрати к нему и другую (7).
Кто из вас без греха, первый брось в неё камень (8).
Кто из вас обличит Меня в грехе (9)?
Придите ко Мне, все труждающиеся и обременённые, и Я успокою вас (10).
Кто хочет быть первым между вами, да будет вам рабом; так как Сын Человеческий не для того пришёл, чтобы Ему служили, но чтобы послужить и отдать душу Свою для искупления многих (11).
(1) Мф. 3:15. — (2) Мф. 4:4. — (3) Мф. 5. — (4) Мф. 7:12. — (5) Мф. 5:48. — (6) Мф. 5:44. — (7) Мф. 5:39. — (8) Ин. 8:7. — (9) Ин. 8:46. — (10) Мф. 11:28. — (11) Мф. 20:27.
Кто унижает себя, тот возвысится (1).
Паси овец Моих (2).
Да не смущается сердце ваше. Веруете в Бога, и в Меня веруйте. В доме Отца Моего обителей много. Я иду приготовить место вам, и когда пойду и приготовлю вам место, приду опять и возьму вас к Себе, чтобы, где Я, и вы были (3).
Отче, пришёл час; прославь Сына Твоего, да и Сын Твой прославит Тебя (4).
Отче Мой, если возможно, да минует Меня чаша сия; впрочем, не как Я хочу, но как Ты (5).
Отче Мой, прости им, ибо не ведают, что творят (6).
Я ничего не прибавлю.
Хочешь ли, чтобы я показал тебе страницу иного рода и, быть может, ещё более прекрасную? Послушай притчу о блудном сыне:
У одного человека было два сына, и младший из них сказал отцу: отче, дай мне следующую мне часть имения. И отец разделил им имение. По прошествии немногих дней младший сын, собрав всё, пошёл в дальнюю сторону, и там расточил имение своё в распутстве и невоздержании. Когда же он прожил всё, настал великий голод в той стране, и он начал нуждаться. И пошёл, и пристал к одному из жителей страны той, а тот послал его на поля свои пасти свиней. И он рад был наполнить чрево своё рожками, которые ели свиньи; но никто не давал ему. Наконец, придя в себя, он сказал: сколько наёмников у отца моего имеют хлеб с избытком, а я здесь умираю от голода! Встану, пойду к отцу моему и скажу ему: отче, я согрешил против неба и пред тобою; я уже недостоин называться сыном твоим; прими меня в число наёмников твоих. Встал и пошёл к отцу своему. И когда он был ещё далеко, увидел его отец его и сжалился; и, побежав, пал ему на шею и целовал его. Сын же сказал ему: отче, я согрешил против неба и пред тобою; я уже недостоин называться сыном твоим. А отец сказал рабам своим: принесите лучшую одежду и оденьте его; и дайте перстень на руку его и обувь на ноги. И приведите откормленного телёнка и заколите; станем есть и веселиться, ибо этот сын мой был мёртв и ожил; пропадал и нашёлся. И начали веселиться.
Старший же сын его был на поле, и, возвращаясь, когда приблизился к дому, услышал пение и ликование. И, призвав одного из слуг, спросил, что это значит. Тот сказал ему: брат твой пришёл, и отец твой заколол откормленного телёнка, потому что принял его здоровым. Он рассердился и не хотел войти. Отец же его, выйдя, звал его. Но он, отвечая отцу, сказал: вот, я столько лет служу тебе и никогда не преступал приказания твоего, но ты никогда не дал мне и козлёнка, чтобы мне повеселиться с друзьями моими. А когда этот сын твой, расточивший имение своё с блудницами, пришёл, ты заколол для него откормленного телёнка. Но отец сказал ему: сын мой, ты всегда со мной, и всё моё — твоё. А о том надобно было радоваться и веселиться, что брат твой сей был мёртв и ожил; пропадал и нашёлся (7).
(1) Мф. 23:12. — (2) Ин. 21:17. — (3) Ин. 14:1–3. — (4) Ин. 17:1. — (5) Мф. 26:39. — (6) Лк. 23:34. — (7) Лк. 15:11.
К этой странице можно прибавить тысячу других, не менее прекрасных, и именно их я не привожу, ибо они обладают иного рода красотой. Но этой одной достаточно. Что ещё нужно? Один только гений не диктует подобного, и небо, продиктовавшее это, никогда не явит себя в голосе, превышающем язык. С земли ничто не достигает Бога, кроме стенаний и плача; с неба ничто не нисходит к нам, кроме нежности и прощения: притча о блудном сыне есть выражение этого прощения в повествовании, которое никогда не будет сравнимо, ибо никогда не будет превзойдено в своём начале.
Можно было бы привести ещё многие другие места из Евангелия, и это — первое удовольствие, которое мы оставляем читателю.
Но после рассказа о земной жизни Христа следует рассказ о Его страданиях и смерти. Евангелие, столь великое до этого момента, поднимается здесь до высочайшего тона истории и поэзии — то есть до того, что человек обладает наиболее истинным и наиболее прекрасным одновременно. Я колеблюсь коснуться этого словами и скажу об этом как можно меньше. Когда Иисус Христос завершил наставление Своих апостолов тою речью, которая изложена в главах 13, 14, 15, 16 и 17 Евангелия от Иоанна (читатель, ради Бога, не должен пренебречь её чтением); когда Он удалился в сад, расположенный за потоком Кедрон, враги Его пришли к Нему в сопровождении храмовой стражи, и Иуда, один из Его учеников, предал Его поцелуем. Ты знаешь остальное, и почти все знают его. Его арестуют, судят, осуждают, связывают, бичуют, венчают терновым венцом, возлагают на Него крест, и Он умирает между двумя преступниками. Этот рассказ, столь просто поведанный Евангелистами, обошёл мир: мир разделён между теми, кто верит в него, и теми, кто не верит, и неверующие, так же как и верные, никогда не слышали этого повествования без того, чтобы быть тронутыми. Как это возможно? Как так произошло? Как этот Человек, умирающий на кресте между небом и землёю, завладел всеобщим восхищением, и как рассказ о Его кончине, более чем о любой другой, нашёл путь к каждому сердцу? Я вижу тому лишь одну причину. Она в том, что Умерший на кресте был Праведником, и не обычным праведником, а Праведником, против которого нечего помыслить. Там всё чисто; взор не находит тени. Жизнь без пятна, знание без заблуждения, любовь без пределов, мужество без слабости, полное самопожертвование: вот что там видно, и этого достаточно, чтобы объяснить божественное сочувствие, которое смерть Христова стяжала от современников и от потомства. Праведник всегда нас трогает, какую бы судьбу ни назначил ему Бог, подобно тому как нечестивец, даже на вершине своего счастья, оставляет за собою нечто неизъяснимо печальное. Но невинный праведник, умирающий высшей казнью, не заслужив её, достигает вершины трагического, и если он жил и говорил так, как Христос, весь мир будет лишь слабым эхом Его истории.
Его собственные уста поведают тебе Его мысль, Его очи скажут тебе о Его любви, Его рука сожмёт твою, чтобы ободрить тебя, благословляя. Ты увидишь Его рождённым в тишине ночи, на соломе хлева, и принесёшь Ему вместе со смиренными пастухами начатки поклонения рода людского. Восток, древняя земля воспоминаний, пошлёт посетителей к Его колыбели, и от самого этого пробуждения славы, которой суждено наполнить мир, прольётся невинная кровь, чтобы её подавить. Нечистая земля примет в изгнание Дитя, Которое очистит всё и соделает из вселенной единое отечество. Ты вернёшься с Ним под кров Его предков — уже не дворец Давида, чьим последним сыном Он является, но тёмный дом ремесленника, живущего руками своими, — и там ты изумишься тридцати годам молчания и мира. Ничто не потревожит это долгое приготовление, доколе не раздастся однажды голос в пустыне: Приготовьте путь Господу и прямыми сделайте стези Его (1). Иисус Христос повинуется этому кличу пророка; Он покидает Назарет и спускается к берегам Иордана, где толпа, привлечённая мужем пустынь, теснилась вокруг него, прося крещения покаяния. Он погрузится в него, как и они, и когда Он поднимется над водами, небо отверзется над Его главою и раздастся голос: Сей есть Сын Мой возлюбленный, в Котором Моё благоволение (2). Ты узнаешь Сына Божия; ты последуешь по стопам Его апостолов; ты вольёшься в несметную толпу, сопровождавшую Его по полям Галилеи, и ты услышишь слово спасения, сходящее с Его священных уст. Ты будешь среди гостей на пиру в Кане и среди пяти тысяч, насытившихся пятью ячменными хлебами в пустыне. Ты увидишь слёзы Его дружбы, пролившиеся над Лазарем, и сам заплачешь от скорби и радости в повествовании о последней неделе Его жизни. Она начинается в Иерусалиме, с пальмовой ветвью в руке, среди осанн торжества; она завершится на позорном древе, среди возгласов ненависти. Тайны, неведомые человеку, совершатся в последней сцене Его последней вечери; Пётр будет оплакивать Его, Иуда предаст Его, все побегут, и лишь в руках Иоанна, Марии и Магдалины Он обретёт последнее прощание земли. Он вознесётся на небо, дав Свои последние наставления; Дух Святой снизойдёт, дабы довершить здание Церкви, и деяния этого чудесного основания поведает тебе перо одного из спутников апостола Павла.
(1) Мф. 3:3. — (2) Мф. 3:17.
После Евангелия, казалось бы, Писание не может дать нам ничего более. Однако это не вполне так, и в Посланиях апостола Павла душа христианина находит ещё пищу и радость. Апостол Павел ни на что не похож; он не имеет аналога ни в какой мирской словесности, ни в какой священной. Он стоит один и на такой высоте, которая с первых же страниц приводит в смятение всякое существо, владеющее собой. Другие видели Иисуса Христа рождающимся в хлеву, говорящим в Иудее, умирающим на кресте и возносящимся на небо: Павел видел Его лишь в луче, ниспавшем свыше, пронзившем его, как лезвие меча; он говорил с Ним лишь в исступлении, слышал голос Его лишь из недр облака, и когда был восхищен до третьего неба, сам не знал, в теле или вне тела наслаждался он созерцанием своего Бога. И потому, когда он пытается передать нам то, что видел, слышал, вкусил, осязал от Слова жизни, он вносит в выражение своего апостольства нечто, являющееся первым и последним голосом христианской веры. Давид предрекал, Исаия пророчествовал, Иеремия плакал, Даниил вычислял час обетования; Евангелисты повествовали, апостолы свидетельствовали: Павел же — верил, и он передаёт тебе потрясение своей веры с силой, в которой нет ничего от искусства, ничего от науки слова, но в которой полнота человека изливается через все каналы речи. Не знаешь, чему более дивиться — его диалектике или его волнению; он одновременно строже Аристотеля и пламеннее Платона; он строит энтимемы, вырывающие внутренности, умозаключения, от которых плачешь, и когда он внезапно разражается словом, уже не связанным ни с каким другим, кажется, что небо отверзлось нечаянно и что молния, вырвавшаяся из него, не принадлежит ни земле, ни самому небу, но нетерпению Божия гения, ищущего прорваться в человеке.
У Павла свой собственный язык, нечто вроде греческого, всецело пропитанного гебраизмами, резкие обороты, дерзкие, краткие, нечто, что могло бы показаться пренебрежением к ясности стиля, ибо высшая ясность затопляет его мысль и кажется ему достаточной, чтобы быть увиденной. Безразличный к красноречию, как и к прозрачности, он поначалу отталкивает душу, садящуюся к его ногам; но когда обретаешь ключ к его языку и, усердно перечитывая его, мало-помалу поднимаешься до его понимания, впадаешь в опьянение восхищения. Каждый удар его грома потрясает и захватывает; нет ничего выше него, даже Давида, поэта Иеговы, даже Иоанна, орла Божия; если у него нет ни лиры первого, ни взмаха крыл второго, под ним — весь океан истины и та тишь волн, которые умолкают. Давид видел Иисуса Христа с высот горы Сион, Иоанн возлежал на груди Его на трапезе; для Павла же — на коне, с телом, обливающимся пóтом, с пылающим взором, с сердцем, полным ненависти гонения, увидел он Спасителя мира и, поверженный на землю шпорой Его благодати, сказал Ему это слово мира: Господи, что повелишь мне делать!
Когда апостол Павел изучен и вкушен, дорогой мой Эммануил, Писания — твои. Ты откроешь их на первой странице и будешь читать на досуге в том порядке, в каком предание Церкви расположило книги. Так ты дойдёшь до Апокалипсиса святого Иоанна, который есть пророчество Нового Завета и всего будущего Церкви на земле. Я ничего не скажу тебе о нём. Святой Иоанн в том славном видении видел, как падает идолопоклоннический Рим, как из обломков Римской империи образуются христианские монархии, как в мире утверждается власть, противостоящая царству Христову, как падения и заблуждения сменяют друг друга, и наконец, в конце времён, как открывается последнее и грознейшее из гонений, из которого Церковь восторжествует вторым пришествием Христа. Взятое в целом, это пророчество обладает чрезвычайной ясностью; но в своих подробностях оно ускользает от усилий, желающих проследить его шаг за шагом и приложить его картины к совершившимся событиям. Этот более или менее неблагодарный труд увенчается успехом лишь в последние дни, когда, с приближением судьбы Церкви к своему завершению, взор наших потомков проследит от эпохи к эпохе течение всех наших скорбей и всех наших добродетелей. До тех пор тень будет затруднять свет, и это не должно быть печалью для тех, кто живёт, как мы, между прошлым и будущим веры, в сиянии двух Заветов.