Корнелий а Лапиде, S.J.
(Предисловие и Похвала Священному Писанию)
Раздел первый
О его происхождении, достоинстве, предмете, необходимости, плодах, широте, трудности, примерах, методе и расположениях.
Знаменитый египетский богослов, почти современник Моисея, Меркурий, по мнению язычников именуемый Трисмегистом, долго размышляя про себя, каким способом наиболее приличествующим образом описать вселенную, наконец воскликнул: «Вселенная, — сказал он, — есть книга божества, а сей тусклый век есть зеркало божественного». И в самом деле, из этой книги он почерпнул собственное своё богословие посредством долгого размышления. «Ибо небеса проповедуют славу Божию, и о делах рук Его вещает твердь;» а также: «От величия красоты тварей можно по подобию созерцать Творца их, и вечную и невидимую Его силу и Божество;» так что на этих великих скрижалях небес, на страницах стихий и в свитках времён можно проницательным оком открыто, так сказать, читать учение божественного наставления: ибо от самых начал мира и от замысла сотворения его из ничего мы измеряем всемогущую силу и энергию его Творца; от многообразной разноголосой, но пёстрой гармонии тварных вещей — Его благодетельную бездну; от того обширного объятия всех прочих духов, тел, движений и времён — вечность и неизмеримость Создателя, и в некоторой мере их постигаем. Так от веса, числа и меры тех же вещей можно дивиться и взирать ввысь на премудрый промысл этого великого Зодчего и на многочисленную и дивно стройную гармонию и образец всякой природы в нём, которая изначально связала каждую часть этой вселенной в установленных и совершенно непоколебимых мерах — и с самой собою, и со всякой иной соразмерной частью наидружественнейшим образом — и хранит и оберегает эту дружественную связь неразрушимо своим непрерывным влиянием, дабы в непоколебимой верности они согласно изменяли свои чередования. Сама Предвечная Премудрость, всенародно провозглашая это о себе, говорит в Притч. 8:22: «Когда Он уготовлял небеса, я была там; когда Он ограждал бездны определённым законом и кругом; когда утверждал небесный свод вверху и взвешивал источники вод; когда окружал море пределом его и полагал закон водам, дабы не преступали они границ своих; когда полагал основания земли, я была при Нём, устрояя всё,» как бы являя, что начертала некие знаки себя самой в этом устроении.
2. Но поистине, хотя этот прекрасный микрокосм и обнаруживает тот первообраз, по которому он был создан своим Творцом, — а именно священную божественную силу и несотворённую сферу высочайшего Божества, — и ставит его пред нашими очами, однако во многих отношениях книга эта несовершенна и доставляет лишь грубые начала, следы, говорю, по которым, словно по когтю, ты мог бы распознать льва, а не ясное и полное описание её Писателя. Более того, будучи написана одним лишь характером природы, она ничего не диктует о тех вещах, которые превосходят пределы природы и которыми мы могли бы быть возведены к небу Святой Троицы и к вечному нашему благу, коего мы всеми устремлениями преследуем через жизнь и смерть.
3. Посему угодно было божественной и беспредельной благости — то есть премудрому Писцу, пишущему быстро и с дивной снисходительностью — употребить иное перо, предложить нам иные скрижали, начертать совсем иные буквы себя самого, которые вложили бы не какое-либо немое подобие, но отчётливые голоса для глаз, звуки для ушей, смыслы для умов и живые образы божественного, коими Он описал бы и самого себя, и небесные умы, и все творения, и всё, что за руку ведёт нас к доброй и блаженной жизни, столь ясно, сколь и благосклонно и премудро. Вот что приводило в изумление нашего Моисея, когда он намеревался изречь закон Божий Израилю, Втор. 4:7: «Вот, — восклицает он, — народ мудрый и разумный, великий народ; и нет другого народа столь великого, у которого боги были бы столь близки к нему: ибо есть ли иной народ столь прославленный, который имел бы уставы, и праведные суды, и весь закон, который я предложу пред глаза ваши сегодня?»
В самом деле, сколь дивно всегда иметь под рукой священные книги Божественного Писания — сами письмена, говорю, написанные Богом к нам, и несомненных свидетелей божественной воли, — читать их снова и снова, перелистывать и перечитывать! Сколь сладостно, сколь благочестиво, сколь спасительно получить домашний оракул, к которому можно обращаться за советом, где ты слышишь не Аполлона с его треножника, но самого Бога, вещающего гораздо яснее и вернее, нежели из древнего ковчега и от Херувимов!
Об этом помышлял св. Карл Борромео, когда читал Священное Писание, — словно оракулы Божии, — только с обнажённою главою и преклонив колени, благоговейно читая.
По этой причине в храмах издревле были два хранилища, расположенные по правую и левую стороны апсиды: в одном из них хранилась Святая Евхаристия, а в другом — священные книги Божественного Писания. Посему св. Павлин (как он сам свидетельствует в письме 42 к Северу) в построенном им храме в Ноле повелел начертать справа следующие стихи:
Здесь — место, досточтимая кладовая, где хранится и где
Полагается питающее торжество священного служения;
а слева — следующие:
Если кого объемлет святое желание размышлять о законе,
Здесь он может, восседая, внимать священным книгам.
Так и ныне иудеи в своих синагогах хранят закон Моисеев, словно оракул, великолепно в скинии, подобно тому как мы — Святую Евхаристию, и выставляют его на всеобщее обозрение; они остерегаются касаться Библии неомытыми руками; целуют её всякий раз, когда открывают и закрывают; не садятся на скамью, на которой покоится Библия; а если она упадёт на землю, постятся целый день, — что делает тем более удивительным, что некоторые христиане обращаются с этим более небрежно.
Свт. Григорий Великий в книге IV, письме 84, укоряет Феодора, хотя тот был и врачом, за небрежное чтение Священного Писания: «Владыка небес, Господь ангелов и людей, послал тебе Свои письма для жизни твоей, а ты нерадишь о том, чтобы прилежно читать их! Ибо что есть Священное Писание, как не некое послание Всемогущего Бога к Его творению?» Посему я рассмотрю несколько подробнее Священные Письмена: во-первых, их превосходство, необходимость и плоды; во-вторых, их предмет и широту; в-третьих, их трудность; в-четвёртых, приведу суждения и примеры Отцов на сей предмет; в-пятых, покажу, с каким расположением ума и с каким усердием должно приступать к этому изучению.
Глава I: О превосходстве, необходимости и плодах Священного Писания
I. Философы учат, что начала доказательств и наук должно познать прежде самих этих наук и доказательств. Ибо в науках, как и во всех прочих вещах, есть порядок; и всякая истина либо первична и очевидна для каждого, либо проистекает из первичной истины по определённым каналам, которые если ты перережешь, — словно перерезав каналы источника, — ты уничтожишь все ручейки истины, из него возникающие. Священное же Писание содержит все начала богословия. Ибо богословие есть не что иное, как наука о заключениях, выводимых из начал, достоверных по вере, а потому оно есть наиболее величественная из всех наук, равно как и наиболее достоверная: начала же веры и самую веру содержит Священное Писание; откуда с очевидностью следует, что Священное Писание полагает основания богословия, из которых богослов рассуждением ума, подобно тому как мать рождает потомство, порождает и производит новые доказательства. Посему кто полагает, что может серьёзным изучением отделить схоластическое богословие от Священного Писания, воображает потомство без матери, дом без основания и, подобно земле, повисшей в воздухе,
Это увидел тот божественный Дионисий, которого вся древность почитала вершиною богословов и «птицею небесною», — который повсюду, рассуждая о Боге и о небесных предметах, исповедует, что шествует, опираясь на Священное Писание как на начало и пресветлый светоч. Да послужит примером за всех то, что в книге «О божественных именах», в самом начале сочинения, в главе 1, он предпосылает примерно следующее: «Никаким разумением, — говорит он, — не должно дерзать ни говорить, ни помышлять что-либо о сверхсущественном и сокровеннейшем Божестве, помимо того, что нам передали священные глаголы: ибо высшее и божественное ведение того неведения (то есть божественной тайны) должно приписать Ему, и дозволено стремиться к высшему лишь настолько, насколько луч божественных глаголов соблаговолит внедриться, прочее же надлежит почитать целомудренным молчанием как неизречённое: как, например, что первоначальное и источное Божество есть Отец, а Сын и Святой Дух суть, так сказать, побеги, божественно насаждённые от плодоносного Божества, и как бы цветы и сверхсущественные светы, — сие мы приняли от священных Писаний. Ибо тот Ум недоступен для всех сущностей, но от Него, сколько Ему угодно, простёртою рукою мы возносимы священными Письменами к тем высшим сияниям, и ими направляемы к божественным гимнам и созидаемы для священных хвалений.» И далее в книге «О мистическом богословии» он учит, что духовное и мистическое богословие, которое достигает сверхсущественной сокрытой тайны и мрака Божия через отрицание, превосходя все тварные вещи без символов, — тесно и столь сжато, что оканчивается молчанием; символическое же богословие, которое, поскольку Бог в Писании нисходит к нашим словам, представляет нам Его чувственные образы, — простирается до подобающей широты; и по этой причине св. Варфоломей говаривал, что богословие и весьма велико, и весьма мало, и Евангелие и широко и велико, и вместе с тем кратко: мистически, то есть восходя, — мало и кратко; символически же, нисходя, — велико и обширно.
И в самом деле, если бы мы были лишены символического, если бы в священных книгах Бог не дал никаких образов себя самого и своих свойств, — до чего бы безгласным, до чего немым было бы всё наше богословие! Если бы Писание умолчало о Святой Троице — единой и тождественной монаде и сущности, — не царило бы ли глубокое и вечное молчание среди схоластиков в столь обширном предмете — о соотношениях, происхождении, рождении, исхождении, понятиях, лицах, Слове, образе, любви, даре, могуществе и понятийном акте, и обо всём прочем? Если бы божественные глаголы не полагали наше блаженство в созерцании Бога, кто из богословов мог бы, не скажу — надеяться на него, но хотя бы издалека его уловить? Если бы священные пророки и писатели Нового Завета обошли молчанием веру, надежду, благочестие, мученичество, девство и всю прочую цепь добродетелей, превосходящих природу и божественных, — кто бы устремился к ним разумом, кто — желаниями и волей? Поистине, всё это оставалось сокрытым от древних мудрецов, хотя и одарённых почти чудесною и поразительною силой разумения; академия Платона ничего не знала об этом, здесь безмолвствует вся школа Пифагора, здесь Сократ, Пимандр, Анаксагор, Фалес и Аристотель — дети. Умалчиваю о том, как божественные Письмена яснее и достовернее любой этики трактуют о добродетелях, родственных природе, о законе и обязанностях, достойных человека, поскольку он одарён разумом, и о противоположных им пороках, и обо всём поприще нравственной философии, — так что к ним одним наиболее приложимы те знаменитые похвалы Цицерона философии, или этике, и они по праву могут быть названы «светом жизни, наставницей нравов, врачевством души, правилом доброй жизни, кормилицей справедливости, светочем благочестия».
Сему научился и испытал на великое своё благо мч. Иустин Философ. Как он сам свидетельствует в начале своего диалога против Трифона, пылая стремлением к философии и той истинной мудрости, которая ведёт к Богу, он тщетно странствовал по более знаменитым школам философов в примечательном круговом скитании, подобно Одиссее заблуждений, — покуда наконец не обрёл покой в христианской этике Священных Письмён, как на единственном прочном основании. Сначала он стал учеником некоего стоика, но, не услышав от него ничего о Боге, избрал наставником перипатетика, которого презрел за торговлю мудростью за плату; затем он обратился к пифагорейцу, но поскольку не был ни астрологом, ни геометром (каковые искусства тот учитель требовал в качестве предпосылок блаженной жизни), от этого он перешёл к платонику, обманутый всеми ими тщетной и мимолётной надеждой мудрости; покуда неожиданно не встретил некоего божественного философа — то ли человека, то ли ангела, — который тотчас убедил его отречься от всей той кругового учения и читать книги Пророков, чей авторитет превосходит любое доказательство и чья мудрость наиспасительнейшая, — и изострить на них всё своё стремление к знанию. И тот удалился и более не был им виден, но столь пламенная жажда этого священного изучения и чтения божественных книг была вложена в него, что, тотчас простившись со всяким иным учением, он единственно этому предался с величайшей жадностью и следовал за ним с величайшим постоянством, — с таким обильным плодом, что оно произвело для нас Иустина и как христианина, и как философа, и как мученика. Весьма стоит и нам следовать этому совету того божественного философа, если мы желаем впитать и усвоить истинное чувство Бога и благочестия, христианские нравы и дух святой жизни.
Ибо обманчиво то мнение, которое ослепляет умственное зрение многих, — будто бы Священные Письмена надлежит изучать не для себя, но только для других, дабы играть роль учителя или проповедника, — то есть дабы самого себя лишить того блага, которое ты ищешь для других, и подобно наёмнику раскапывать или добывать столь благородное сокровище не для себя, но для других. Не так судят о сем сами божественные глаголы: «Мы имеем, — говорит блаженный Пётр, Первое послание, глава 1, стих 19, — вернейшее пророческое слово, и вы хорошо делаете, что обращаетесь к нему, как к светильнику, сияющему в тёмном месте, доколе не рассветёт день и не взойдёт утренняя звезда в сердцах ваших.» Подобает поэтому, чтобы ты сначала обратил себя к этому светочу, чтобы ты следовал за ним, дабы утренняя звезда, взошедшая в твоём сердце, затем воссияла другим.
Царственный Псалмопевец блаженным называет не того, кто изливает на других слова Божии, но того, кто размышляет о законе Его день и ночь; таковой, говорит он, подобен дереву, посаженному при потоках вод, которое принесёт плод свой в своё время. Ибо прежде всего для этой цели Бог восхотел, чтобы священные книги были написаны для нас, и предложил Своё слово светильником ногам нашим и светом стезям нашим, дабы мы, ходя среди сих садов пресветлейшего наслаждения — более чем сады Алкиноя — питались бы приятнейшим зрелищем небесных плодов и наслаждались их вкусом. И поистине, как в раю, среди зеленеющих побегов деревьев и цветов или среди румяных ликов яблок, неизбежно, что проходящий освежится хотя бы ароматом и видом; и как мы видим, что тот, кто прогуливается на солнце, пусть и для удовольствия, тем не менее согревается и приобретает румяный цвет: так умы, чувства, помыслы, стремления и нравы тех, кто благоговейно и постоянно читает, слушает и изучает божественные Письмена, неизбежно окрашиваются, так сказать, неким цветом божественности и возжигаются святыми чувствами.
Ибо кто не облечётся в целомудренную чистоту души, когда слышит чистые словеса Господни, подобные серебру, испытанному в огне, превозносящие её столькими похвалами и побуждающие столь великими наградами? Какое сердце столь холодно, чтобы не воспламениться любовью, когда слышит горящего любовью Павла, повсюду мечущего огненные пламена божественной любви? Чей ум не воспрянет при чтении в Писаниях о небесных благах, дабы презреть и пренебречь этими низменными благами? Кто, имея сию надежду небожителей, не возжелал бы подражать их жизни в человеческом теле и жить как человек-ангел? Кто не укрепил бы мужественную свою грудь за веру и благочестие против самых мощных волн бедствий и не возжелал бы прекрасной смерти через раны, когда вбирает в себя и принимает с напряжённым слухом и сердцами сии священные трубы, столь сладостно и мощно воспевающие мужество и стойкость? Так именно Маккавеи (1 Мак. 12:9), имея единственным утешением святые книги, славятся тем, что стоят непобедимою доблестью, неуязвимые для всех врагов. И Апостол, вооружая верных ко всякому бедствию и испытанию (Рим. 15:4): «Всё, что написано, — говорит он, — написано нам в наставление, дабы через терпение и утешение Писаний мы имели надежду.» Поистине, не знаю, какой жизненный дух тайным влиянием вдыхают божественные словеса в читающих, так что если сравнить их с писаниями учёнейших и святейших людей, как бы пламенны те ни были, — ты признаешь последние бездыханными, а те — живыми и дышащими жизнью.
Единый глас Евангелия — «Если хочешь быть совершенным, пойди, продай всё, что имеешь, и раздай нищим» — смог возжечь великого Антония, тогда юношу, прославленного знатностью и богатством, столь великой любовью к евангельской нищете, что он тотчас совлёк с себя все те блага, вслед за коими столь жадно зевают слепые смертные, и объял небесную жизнь на земле через монашеское исповедание. Так пишет свт. Афанасий Великий в его Житии. Божественное Писание смогло обратить Викторина, тогда надменного ритора столицы, от языческого суеверия и гордыни к христианской вере и смирению. Чтение Павла смогло не только присоединить еретика Августина к православным, но, исторгнув его из гнуснейшей бездны повседневной похоти, подвигнуть и возвести его к воздержанию и целомудрию — не только, говорю, супружескому, но и монашескому, вовсе безбрачному и нетронутому. См. «Исповедь» VIII, 11; VII, 21. Единое чтение Евангелия — «Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное; блаженны плачущие, ибо они утешатся!» — смогло тотчас обратить Симеона Столпника и настолько его возвысить, что он стоял на одной ноге на столпе восемьдесят непрерывных лет, что предавался молитве день и ночь, живя почти без пищи и сна, так что казался чудом мира и не столько человеком, сколько ангелом, ниспавшим во плоть. Почему же тогда, спросишь ты, мы, столь часто читающие Священное Писание, не ощущаем этих пламенных движений, этих перемен жизни? Потому что мы читаем их небрежно и с зевотой, так что справедливо можем приложить к себе то изречение св. Маркиана у Феодорита в «Боголюбцах», который, будучи спрошен епископами сказать слово спасения, ответил: Бог ежедневно говорит с нами через Свои творения и через Священное Писание, и всё же мы извлекаем из этого малую пользу; как же я, говоря вам, принесу пользу — я, который вместе с другими теряю эту пользу?
Некогда таинственнейший из всех пророков, Иезекииль, увидел великую реку, вытекающую из-под порога дома Господня, которую он не мог перейти, «ибо вздулись воды глубокого потока, — говорит он, — который нельзя перейти вброд; и когда я обратился, вот на берегу потока по обеим сторонам — дерев весьма много.» Но что были эти деревья? Поистине — все Святые, как древние, так и новые, как закона, так и Евангелия, которые, восседая у потоков Евангелистов, Апостолов и Пророков, подобно прекраснейшим деревьям вечно зеленеют и изобилуют приятным и сладким множеством всякого рода плодов. Ибо одна и та же река питает и орошает оба берега; один и тот же, говорю, Святой Дух, Автор Писания, соткал одно и то же Писание, простирающееся через различные века, и влил живительный сок во всех благочестивых как через новый, так и через ветхий завет, — если только мы пожелаем его впитать.
Глава II: О предмете и широте Священного Писания
II. Итак, чтобы рассмотреть эти вопросы от более высокого начала, посмотрим, каков и сколь велик предмет Священного Писания и какова его материя. Хочешь ли, чтобы я сказал одним словом, что Священное Писание имеет своим предметом всё познаваемое, объемлет своим лоном все науки и всё, что может быть познано, и потому является своего рода вселенной наук, содержащей все науки либо формально, либо преимущественно. Ориген, комментируя главу 1 Евангелия от Иоанна, говорит: Божественное Писание есть умопостигаемый мир, составленный из четырёх своих частей, как бы из четырёх стихий; земля его есть, как бы посередине, наподобие центра, — а именно история; вокруг которой, наподобие вод, разливается бездна нравственного разумения; вокруг истории и этики, как бы вокруг двух частей этого мира, вращается воздух естествознания; а за всем и превыше всего объемлется тот эфирный и огненный жар эмпирейного неба, то есть высшее созерцание божественной природы, именуемое богословием; — так Ориген. Откуда, в свою очередь, как ты относишь исторический смысл к земле, а тропологический к воде, так справедливо можешь отнести аллегорический к воздуху, а анагогический к огню и эфиру.
Но я утверждаю далее, что Священное Писание по своему смыслу — не только мистическому, но даже по одному только буквальному, который занимает первое место и которому прежде всего надлежит следовать, — объемлет всякое знание и всё познаваемое.
Чтобы доказать это, я полагаю тройной порядок вещей, к которому Философы и Богословы относят все вещи: первый есть порядок природы, или естественных вещей; второй — сверхъестественных вещей и благодати; третий — божественной сущности с её атрибутами, как сущностными, так и понятийными. Первый порядок природы исследует Физика и другие дисциплины естественной философии; второй и третий — в этой жизни — учение откровенное, относящееся к вере и богословию; в жизни будущей — созерцание Божества, которое блаженно творит Святых и Ангелов. Св. Фома учит, что Священное Писание трактует даже и первый порядок естественных вещей, прямо на пороге Суммы богословия: ибо в первом вопросе, артикуле 1, где он спрашивает, необходимо ли, помимо философских дисциплин, иное учение, он отвечает двояким заключением. Первое таково: «Для спасения человеческого необходимо некое учение, данное в откровении от Бога, помимо философских дисциплин,» — а именно для познания того, что превосходит разум и природные силы человека; второе: «То же откровенное учение необходимо и в тех вещах, которые могут быть исследованы естественным светом посредством философии.» Он прибавляет основание: ибо эта истина приобретается через философию немногими, за долгое время и с примесью многих заблуждений; посему необходимо откровенное учение, которое направляло бы, исправляло бы и легко и достоверно передавало философию всем.
Ярким примером служат главы философов — Платон и Аристотель, которые замечательным дарованием достигли многого, но многое также оставили столь двусмысленно, столь темно, что усердие греческих, латинских и арабских комментаторов потело над их разъяснением на протяжении многих веков. Умалчиваю о заблуждениях и о баснословиях, — «но не как закон Твой». Эта истинная и прочная мудрость «не слышана в Ханаане и не видена в Темане,» говорит Варух 3:22; «сыны Агари также, ищущие мудрости земной, торговцы Мерры и Темана, и сказители, и искатели мудрости и разумения, не познали пути мудрости и не вспомнили стезей её; но Знающий всё ведает её, Тот, Кто уготовил землю на все времена, Кто посылает свет, и он идёт, — сей есть Бог наш, Он обрёл всякий путь знания и передал его Иакову, рабу Своему, и Израилю, возлюбленному Своему, после того:» то есть, дабы преподать это знание в полноте, «Он явился на земле и обращался с людьми.»
Спросишь: в каком же месте в Священном Писании преподаются Физика, Этика и Метафизика? Отвечаю: Физика, даже в своём первобытном виде и от самого своего начала, излагается в Бытии, в Екклесиасте, в Иове; Этика — посредством кратчайших изречений и сентенций — в Притчах, Премудрости и Книге Премудрости Иисуса, сына Сирахова; Метафизика — преимущественно в Иове и в Псалмах, в которых посредством гимнов прославляются сила, мудрость и неизмеримость Бога, а также Его творения — а именно, ангелы и всё прочее. Историю и хронологию от самого начала мира и почти до времён Христовых ты не мог бы искать из иного источника более достоверного, более занимательного и более разнообразного, нежели из Бытия, Исхода, книг Иисуса Навина, Судей, Царств, Ездры и Маккавейских. Что Священное Писание осуждает софистику и пользуется прочной аргументацией и логикой, учит блж. Августин в книге II «О христианском учении», глава 31. О математическом знании, почерпнутом из чисел, тот же автор учит в книге III «О христианском учении», глава 35. Геометрия явствует в устроении скинии и храма — как Соломонова, так и того, столь дивно измеренного у Иезекииля. Справедливо посему блж. Августин сказал в конце книги II «О христианском учении»: «Сколь мало золота, серебра и одежд, которые народ еврейский вынес с собою из Египта, в сравнении с теми богатствами, которые он впоследствии обрёл в Иерусалиме, особенно при Соломоне: столь же мало всякое знание, даже полезное, собранное из книг язычников, если сравнить его с познанием божественных Писаний; ибо всё, что человек узнал в ином месте, если оно вредоносно, там осуждается; а когда кто-либо обретёт там всё то, чему полезному научился в ином месте, он гораздо обильнее найдёт там то, что нигде более вовсе не обретается, но познаётся лишь в дивной высоте и дивном смирении тех Писаний.»
Ибо все свободные искусства, все языки, все науки и ремёсла, — каждое из которых заключено в определённых пределах, — служат Священному Писанию как своей госпоже и царице. Эта же священная наука объемлет всё, обнимает всю совокупность вещей и по праву присваивает себе употребление всех; так что, будучи как бы совершеннейшею из всех, целью и вершиною всех, она по порядку учения должна быть изучаема последнею.
Итак, Священное Писание трактует первый порядок вещей — то есть порядок природы — особенно в том, что касается Бога и Его свойств, бессмертия и свободы души, наказаний, наград и всех тварных вещей, — достовернее и основательнее, нежели естественные науки их исследуют, и возвращает эти науки на правый путь, где бы они ни заблуждались.
В самом деле, грубейших заблуждений Платона — восемь: например, что Платон учит, будто Бог телесен; что Бог есть душа мира, которая сливается с Его великим телом; что некоторые боги моложе и менее; что души предсуществовали телу и в теле, как в темнице, искупают преступления прежней жизни; что наше знание есть лишь воспоминание; что в Государстве жёны должны быть общими; что ложью подчас надлежит пользоваться как лекарством наподобие чемерицы; что будет круговращение людей, животных, веков и всех вещей, так что по прошествии десяти тысяч лет все те же люди будут сидеть здесь как учащиеся, учащие и слушающие: таково возвращение и палингенез душ, а именно:
«Когда тысячу лет вращали колесо,
Вновь начинают желать возвратиться в тела.»
Более того, как полагал из того же источника Пифагор, души переселяются из тела в тело — то человека, то животного; откуда он говаривал о себе: Я сам, помню, — кто бы не поверил? Он сам это сказал! — из числа допущенных зрителей, вы бы удержались от смеха? —
«Я сам, помню, во время Троянской войны
Был я Эвфорб, сын Панфоя, в чью грудь некогда
Вонзилось тяжкое копьё младшего сына Атрея.»
Не вернейшее ли здесь известное еврейское изречение: ascher ric core lemore lo omen lebore, то есть «кто легко и опрометчиво доверяет учителю, тот не доверяет Творцу»?
Аристотель же — в чьём даровании природа явила крайний предел своей мощи, как говорит Аверроэс — прикрепляет Первого Двигателя к Востоку; утверждает, что Он движет по року и естественной необходимости; что мир сей вечен; что не существует определённой истины о будущих случайных событиях; что Бог не знает их определённо; а бессмертие души, Божий промысл о людях и подлунных вещах, будущие наказания и награды — он либо прямо отрицает, либо так затемняет, что, словно каракатица, окутанная своими извивами, они не могут быть узнаны или распутаны, — и по этой причине многие называли его и считали палачом умов за его нарочитую тёмность.
Проницая эти тени естественного света, Демокрит и Эмпедокл прямо признали, что ничто не может быть истинно познано нами. Сократ говаривал, что знает лишь одно: что ничего не знает; Аркесилай — что даже и этого нельзя знать; Анаксагор со своими последователями полагал, что всё наше знание есть лишь мнение, что вещи лишь кажутся нам таковыми, — более того, что нельзя достоверно знать, бел ли снег, но лишь что он нам таковым кажется, — ибо все чувства могут обманываться, как обманывается зрение, достовернейшее из всех, когда видит шею голубки, вследствие преломлённых лучей света, расцвеченною небесными красками, тогда как в действительности никаких таких цветов на голубке нет.
В этой ночи нашего затуманенного зрения, в этом море и бездне, нам потребен светильник откровенного учения, как маяк. «Светильник ногам моим, — говорит царственный Псалмопевец, Пс. 118:105, — слово Твоё и свет стезям моим: рассказывали мне нечестивые басни, но не как закон Твой.»
8. Что же касается второго порядка — порядка благодати — и третьего — порядка Божества, — то всякому очевидно вместе со св. Фомой, что они были неизвестны философам (ибо превосходят свет природы) и не могут быть познаны без откровения Божия, без Слова Божия. Видишь ли, как Священное Писание объемлет все порядки вещей, проникает во все и, подобно солнцу мудрости, изливает от себя лучи всякой истины?
Аристотель, или кто бы ни был автор, в своей книге «О мире», спрашивая, что есть Бог, говорит: «Бог есть в мире то, что кормчий на корабле, возница в колеснице, руководитель хора в хоре, закон в государстве, полководец в войске,» — с тем лишь отличием, что в тех случаях власть сопряжена с трудом, тревогой и заботой, а в Боге она наилегчайшая, наисвободнейшая и наиупорядоченнейшая.
То же самое скажешь ты и о Священном Писании, которое есть путеводитель, закон, правитель и блюститель всех прочих наук. Эмпедокл же, будучи спрошен, что есть Бог, ответил: Бог есть непостижимая сфера, чей центр повсюду, а окружность — нигде. Так и тому, кто спрашивает, что есть Священное Писание, ты справедливо ответишь: Оно есть непостижимая сфера учения, чей центр повсюду, а окружность — нигде; ибо Священное Писание есть Слово Божие. Посему, как слово нашего ума отражает сам ум и все его идеи, так Священное Писание, будучи Словом божественного ума, единым в себе самом и как бы соразмерным божественному разуму и ведению (коим Бог зрит себя самого и все вещи, естественные и сверхъестественные, в едином взоре Своего ума), выражает многое и разнообразное, дабы тесным пределам нашего ума, который не может вместить это единое, неизмеримо обширное, — постепенно внушить целое, но как бы по частям, словно детям, посредством различных изречений, примеров и подобий.
И затем из этого, как из моря, схоластики извлекают потоки богословских заключений. Убери Священное Писание из схоластического богословия — и ты произведёшь не богословие, но философию; ты будешь философ, а не богослов. Соедини же оба, переплетённых друг с другом, — и ты заслужишь всякую похвалу и как богослов, и как философ.
9. Так, то, что рассматривается в Первой части — о сущности Бога и Его атрибутах, о предопределении, об ангелах, о человеке, о деле шести дней (всё это, очевидно, почерпнуто из Бытия, главы 1) — св. Фомою и схоластиками было извлечено и выведено из того, что мы узнали через откровение Священного Писания. Посему св. Дионисий, указуя перстом на источники, открывает свою «Небесную иерархию» так: «Приступим со всею нашею силою к уразумению Священных Писаний, как мы приняли их от Отцов для созерцания, и будем, насколько можем, умозреть различения и чины небесных духов, которые те передали нам либо через знаки, либо через тайны более священного разумения.» Ибо если бы Священные Писания не изображали для нас ангелов, какой Апеллес, какое око, какая проницательность исследования могла бы начертать их очертания?
Того же мнения и сщмч. Климент Римский, спутник и ученик блаженного Петра, в Послании 5.
То, что рассматривается в Третьей части — о Воплощении, — всё извлечено из четырёх Евангелий, которые повествуют о жизни Христа; то, что касается ветхих таинств, — из Книги Левит; то, что касается таинств нового закона, — из Нового Завета в различных местах. То, что рассматривается в «Первой Второй» — о блаженстве, человеческих действиях, свободе, произвольном, страстях, первородном грехе, грехе простительном и смертном, о благодати, заслугах и провинностях, — откуда, спрашиваю, всё это происходит, если не от откровения Божия? То, что обсуждается во «Второй Второй» — о вере, надежде и любви, — столь всецело основано на Священном Писании, что всё их разумение сводится к этим трём, говорит блж. Августин, книга II «О христианском учении», глава 40. «Ибо цель заповеди, — говорит Апостол, — есть любовь от чистого сердца, и добрая совесть, и нелицемерная вера.» «Нелицемерная вера» — вот тебе искренняя вера; «добрая совесть» — вот тебе надежда: ибо добрая совесть надеется, а злая отчаивается; «любовь от чистого сердца» — вот тебе любовь.
То, чему богословы учат о справедливости, мужестве, благоразумии, воздержании и связанных с ними добродетелях, Моисей также излагает в Исходе и Второзаконии своими судебными заповедями, коими он воздаёт каждому должное; равно как и Соломон в Притчах, Екклесиасте и Премудрости; и Книга Премудрости Иисуса, сына Сирахова, также объемлет эти предметы — отсюда она была названа Паnaretos, как если бы ты сказал: «всяческая добродетель».
Ибо Священное Писание столь стройно соткано Святым Духом, что применяется ко всем местам, временам, лицам, затруднениям, опасностям, недугам — к изгнанию зол, призванию благ, искоренению заблуждений, утверждению догматов, насаждению добродетелей и отражению пороков; так что свт. Василий Великий справедливо уподобляет его наиобильнейшей мастерской, которая доставляет врачевства всякого рода от всякой болезни. Так именно из Писания Церковь черпала свою стойкость и мужество, когда времена были мученическими; светочи мудрости и реки красноречия — когда времена были временами Учителей; твердыни веры и ниспровержение заблуждений — когда времена были временами еретиков; в благоденствии она научилась из него смирению и скромности; в бедствиях — великодушию; в теплохладности — ревности и усердию; и, наконец, когда бы на протяжении стольких текущих лет она ни обезображивалась старостью, пятнами и пороками, — из этого источника она обретала восстановление утраченных нравов и возвращение к первоначальному достоинству и состоянию.
Так св. Бернард Клервоский, на те слова Христовы: «Если хочешь быть совершенным, пойди, продай всё, что имеешь, и раздай нищим, и будешь иметь сокровище на небе,» говорит: «Вот слова, которые убедили весь мир в презрении к миру и добровольной нищете; вот слова, которые наполняют монастыри для монахов и пустыни для отшельников.»
Так и святой Тридентский Собор начинает реформу Церкви со Священного Писания, и в самом первом своём декрете «О реформе» столь тщательно, сколь и пространно предписывает, чтобы чтение Священного Писания было повсюду либо учреждено, либо восстановлено.
10. Сколь полезна, более того — сколь необходима самая эта наука Священных Письмён для тех, кто живёт не для себя одного, но уделяет часть своей жизни на благо других, — и особенно для тех, кто занимает священные кафедры, — о том говорит само дело, даже без моих слов, и подтверждает всеобщий обычай всех церковных деятелей. И это не новость: кто обратится к древним, тот увидит гораздо более полное знание священных писаний в те первоначальные времена, и столь обильное, что часто вся их речь казалась не столько пересыпанной Писанием, сколько сотканной из него некоей изящной цепью; и не будет удивляться, прочитав, что Оригенов, Антониев и Викентиев называли оракулами, храмами и ковчегами завета.
Превосходно изъясняет свт. Григорий Великий, в 18-й книге «Нравственных толкований», глава 14, то место из Иова: «Серебро имеет начала жил своих»: «Серебро, — говорит он, — есть блеск речи, или мудрости; жилы — Священное Писание, как если бы прямо сказать: кто готовит себя к словам истинной проповеди, тому надлежит черпать начала своих доводов из священных страниц, дабы всё, что он говорит, возводить к основанию божественного авторитета и на нём утверждать здание своей речи.»
И блж. Августин, в письме к Волузиану: «Здесь спасительно исправляются порочные умы, малые умы питаются, а великие услаждаются; враг этого учения — та душа, которая либо по заблуждению не знает, что оно наиспасительнейшее, либо, будучи больна, ненавидит врачевство.»
Справедливо посему следует оплакивать и то, что даже в наш век мы видим, в чём св. Иероним в «Шлемоносном Прологе» упрекает людей своего столетия: что тогда как во всех прочих искусствах люди привыкли учиться, прежде чем учить, в Священном Писании большинство хочет учить тому, чему они никогда не учились. «Одно лишь искусство Писания, — говорит он, — таково, что его повсюду все присваивают себе, и когда убаюкают слух народа отделанною речью, всё, что ни скажут, почитают за закон Божий; и не удостаивают знать, что разумели Пророки и Апостолы, но прилаживают к своему смыслу несогласные свидетельства, — как будто великое дело, а не порочнейший род учения — извращать мысли и влечь Писание, сопротивляющееся, под свою волю.»
В самом деле, многих охватывает неисцелимый зуд учительства, а немногих — любовь к учению, и та невелика: оттого и получается, что они гнут Писание, как воск, во всякую сторону, превращают его дивною метаморфозою во всякий облик, и как игроки с божественными словами играют им по воле жребия, нередко причиняя ему насилие и искажая в чуждые смыслы — вопреки важнейшим определениям святых Отцов, канонов, соборов и особенно Тридентского Собора — то, чего в случае Вергилия не потерпели бы и поэты. Но откуда всё это? Полагаю — от некоей зевотной и слишком распространённой лености: они дурно выучили свои буквы, им тягостно усердно изучать то, чему должны учить, и самая их леность покрывает мраком их умы, так что они считают Священное Писание лёгким и доступным для каждого одним лишь его собственным дарованием, и полагают, что знают то, чего не знают, и не знают, что не знают. Это корень всего зла, который надлежит вырвать, — зараза, которая, расползаясь далеко и широко, заразила многих и распространилась весьма широко.
Глава III: О трудности Священного Писания
21. III. Рассмотрим же теперь, как было предложено в третьем пункте, сколь легки божественные книги. И дабы кратко предварить то, что я думаю и что стремлюсь доказать: я утверждаю, что Священное Писание гораздо труднее для понимания, нежели все мирские сочинения — греческие, латинские, еврейские и какие бы то ни было иные. Так ли это — рассмотрим.
Священное Писание превосходит все прочие сочинения, по всеобщему согласию, во многих отношениях, но особенно в том, что прочие сочинения выражают в одной фразе лишь одно значение, тогда как Писание выражает по меньшей мере четыре. Ибо оно обладает значением не только слов, но и вещей, ими обозначаемых; откуда следует, что буквальный смысл являет понимание исторического события или предмета, непосредственно выраженного священными словами; но та же самая история или событие дополнительно, в аллегорическом смысле, предвещает нечто пророческое о Господе Христе; в тропологическом смысле, предлагает нечто, пригодное для образования нравов; и, возносясь ещё выше третьим способом, посредством анагогии предлагает к созерцанию в загадке небесные Таинства.
И из них вы едва ли можете постичь даже один подлинный смысл; как же вы столь легко и опрометчиво обещаете прочие три?
Но, скажете вы, исторический смысл преобладает; его одного я ищу и достаточно извлекаю и измеряю его из схоластических начал; о символическом же смысле, который неопределён и который всякий мог бы легко измыслить, я не тревожусь. Но берегитесь, дабы, подобно тому Неоптолему у Энния, который «говорил, что хочет философствовать, но лишь немного, ибо вообще-то это ему не нравилось», вы не стали богословом лишь по имени или по поверхности.
Ибо, прежде всего, что касается мистического смысла — что именно он есть главный смысл Писания, провозглашает весь Ветхий Завет, который непосредственно повествует о деяниях того времени или о том, что должно совершиться, но прежде всего повсюду символически означает Христа. То же суждение относится и к прочим смыслам.
И как Ионафан в 1-й книге Царств, глава 20, — если рассмотреть это дело на знакомом примере, — намереваясь тайно подать Давиду знак к бегству, пуская стрелу по условленному договору и приказывая мальчику, который должен был её подобрать, идти дальше вперёд, обозначал две вещи: первую — непосредственно, чтобы мальчик подобрал стрелу; вторую — более отдалённую, но которую он гораздо более желал передать, а именно что Давид, предупреждённый этим знаком, должен обратиться в бегство. Точно так обстоит дело и здесь: исторический смысл Писания — первый, но мистический — важнейший; и из последнего, как и из первого, богослов может извлечь сильнейший аргумент для утверждения своего учения, если только несомненно, что это подлинный смысл, — подобно тому как Господь Христос и Апостолы весьма часто извлекают из него наиболее убедительные выводы. Но если не несомненно, а сомнительно, является ли мистический смысл данного места истинным, — что удивительного, если из сомнительной посылки выводится сомнительное заключение? Ибо и из исторического смысла, привязанного к букве, если он неопределён и сомнителен, вы никогда не произведёте ничего достоверного.
22. Далее, полагать, что духовные смыслы суть простые выдумки и что всякий может своим собственным измышлением приспособить их к любому месту Писания — подобно тому как если бы кто-либо стал подражать Пробе Фальконии (которая была латинской Сапфо) в приспособлении Вергилиевой «Энеиды», или императрице Евдокии в приспособлении Гомеровой «Илиады» ко Христу, и стал бы приспосабливать Священное Писание к своему благочестивому вымыслу, — пагубно мыслить так и ещё опаснее так поступать.
Ибо если мистический смысл есть истинный смысл Писания, если Святой Дух в высшей степени желал его продиктовать, то по какому праву всякому будет дозволено толковать его как ему угодно? С какой дерзостью кто-либо назовёт измышление собственного мозга умом Святого Духа и будет навязывать себя и своё, словно фанатик Святого Духа?
Те из Отцов, кто более всего занимался аллегорией, увидели это и тщательно остерегались; исполненные того же Духа, они не навязывали её опрометчиво повсюду, где она, казалось, улыбалась им, и не подкрепляли ею собственные идеи, и не прилаживали, как говорится, неуклюже поножь ко лбу или шлем к ноге; но они так привязывали её к действительности, что она согласовывалась подобающим образом во всех отношениях.
Ибо как в историческом смысле слова обозначают совершившиеся события, так в аллегорическом — события означают иные, более сокровенные реальности: так что если аллегория не соответствует истории, она совершенно ложна и пуста. По этой причине св. Иероним, толкуя книгу пророка Осии, глава 10, учит, что применять тропологически ко Христу то, что обычно говорится о царе ассирийском, — что он сам некогда неосмотрительно делал, — нечестиво; и в прологе к книге пророка Авдия он упрекает сам себя за то, что некогда объяснял этого пророка аллегорически, ещё не постигнув его исторического значения.
23. Что же до исторического смысла, даже если бы он один вас удовлетворял, сколь многие и сколь великие средства необходимы! Сколь часто он сокрыт! Сколь глубоко скрыт в еврейском или греческом способе выражения, в стиле речи, новом и отличном от всех прочих! Сколь возвышенно он часто воспаряет к величайшим высотам!
И это не удивительно. Ибо если слова мудрых выражают мысли мудрого ума, и речь соответствует замыслу разума, то там, где этот замысел небесен и божествен, сколь необходимо, чтобы и выражение было небесным и божественным? Никто не сомневается, что священные книги заключают в своих словах мысли Святого Духа и мудрость вечного Слова: так что не пресмыкаться по земле, но возвышаться ввысь надлежит, если кто-либо желает воспарить посредством этих божественных речений к божественным мыслям и к Первой Истине.
Я охотно признаю, что схоластические доктора тонко извлекают многое из Писаний и обсуждают это в различных местах; но они полагают себе собственные границы в богословских вопросах, которые в изобилии доставляют им материал и труд, весьма полезный и поистине необходимый для богослова, так что у них нет возможности заниматься чем-либо иным по роду деятельности — подобно тому как тот, кто изъясняет Священное Писание, иногда тщательнее раскрывает богословские заключения, заключённые в священных изречениях, но, дабы не выходить за пределы своего ремесла, тотчас возвращается в свою область.
Но одно дело — отведать нечто, совсем другое — соткать тот же материал в определённом и непрерывном порядке; одно дело — рассмотреть некое отдельное изречение, другое — раскрыть целый том и все его изречения прилежным и точным исследованием предшествующего и последующего, изысканием в еврейских и греческих источниках и чтением святых Отцов, впитать его стиль и освоиться в нём как в собственном доме. Кто пренебрегает этим, довольствуясь некими более трудными изречениями, отобранными и объяснёнными тут и там, тот никогда не проникнет во святая святых — то есть к сокровенному значению святых слов, — но и легко уклонится от истины и мысли автора.
Это можно видеть у некоторых более древних авторов, мужей в прочих отношениях не невежественных, которые в богословских вопросах иногда столь небрежно хватаются за какую-либо священную аксиому и злоупотребляют ею, что вызывают смех у наших еретиков и желчь у католиков.
24. Превосходно свт. Григорий Великий наставляет читателя в предисловии к книгам Царств, что он иногда объясняет историю иначе, нежели делали Отцы: ибо, говорит он, если бы они стали последовательно излагать всё, чего лишь отчасти коснулись, они никоим образом не смогли бы сохранить ту последовательность изложения, которой, казалось, следовали. Многое, конечно, вставляется, предшествует или следует, что необходимо сопоставить с местом, которое вы толкуете; способ священного изложения должен быть исследован и в других местах, и стиль должен быть изучен. Если они не согласуются с толкованием, то никоим образом это не есть подлинное значение места, никоим образом это не есть сила, мощь и значение речи: так что часто вы можете сомневаться, что больше — неясность самого предмета или выражения.
Я умалчиваю о разнообразной и, так сказать, всеохватывающей широте предмета: ибо что во всём Ветхом и Новом Завете не рассматривается и не затрагивается?
25. Для примера: чтобы понять книги Царств, Маккавейские, Ездры, Даниила и прочих пророков, сколь много разнообразной языческой истории нужно знать! Сколько монархий — ассирийцев, мидян, персов, греков и римлян — необходимо основательно изучить! Сколько обычаев народов, обрядов союзов, войн, жертвоприношений и браков нужно исследовать! Сколько расположений городов, рек, гор и областей из древнейшей всеобщей хорографии и космографии нужно обозреть!
Глава IV: Суждения и примеры Отцов
IV. Но дабы не осталось здесь никакого сомнения, давайте проследим дело от самого его начала и посмотрим, как во все века трудность Священного Писания не менее, чем его достоинство, и обостряла благоговение перед ним, и воспламеняла рвение святых.
У евреев существует широко распространённое предание, которое из наших авторов подтверждают свт. Иларий Пиктавийский в толковании на Псалом 2 и Ориген в Гомилии 5 на книгу Чисел, что Моисей получил на горе Синай от Бога не только закон, но и истолкование закона, и что ему было повелено записать закон, но сокровенные тайны и смыслы его открыть Иисусу Навину, а тот — священникам, и те, в свою очередь, своим преемникам по должности, с великою строгостью молчания.
Потому Анатолий, приводимый Евсевием в книге VII его «Истории», глава 28, сообщает, что Семьдесят Толковников отвечали на многочисленные вопросы Птолемея Филадельфа, царя Египта, из преданий Моисея. И Ездра, или кто бы ни был автором 4-й книги Ездры (которая, хотя и неканоническая, обладает авторитетом благодаря присоединению к каноническим книгам), в главе 14 передаёт повеление, данное Моисею: «Эти слова обнародуй, а эти сокрой». Ему же самому — то есть Ездре, — после того как он по вдохновению Божию продиктовал 204 книги, было дано подобное повеление: «Прежние писания, которые ты написал, — говорит Он, — обнародуй, и пусть читают их достойные и недостойные; но последние семьдесят сохрани, дабы передать их мудрецам из народа твоего; ибо в них — источник разумения, и родник мудрости, и река познания, — и я так и сделал».
По этой причине Моисей неоднократно — особенно во Второзаконии — повелевал, чтобы всякий сомнительный и трудный вопрос народа относительно закона передавался священникам; ибо, как говорит пророк Малахия (2:7): «Уста священника да хранят ведение, и закона — то есть сомнительных положений закона, о которых идёт речь, как говорит св. Бернард Клервоский — да ищут из уст его». По той же причине, когда Господь в книге Левит предписывал священникам учение, Он обращается к ним в главе 10 такими словами: «Дабы вы имели знание различать между святым и обыденным, между нечистым и чистым, и дабы вы учили сынов Израилевых всем уставам Моим, которые Господь изрёк им через руку Моисея». И дабы напомнить первосвященнику об этом долге прежде всего, Бог восхотел, чтобы он носил на нагруднике своих первосвященнических облачений «учение и истину», или, как по-еврейски, урим ветуммим — «озарение и совершенство» — две славы священнической жизни, отмеченные определёнными символами, которые надлежало носить и всегда иметь пред очами. Но устремимся далее.
26. Царственный Пророк, великая часть священных писателей — то божественное, говорю, орудие Святого Духа, — распознавая те возвышенные и сокровенные тени даже в самих этих писаниях, молится вновь и вновь иными словами в Псалме 118: «Открой очи мои, и буду созерцать чудеса закона Твоего», где по-еврейски стоит гал энай веаббита — «отвали от очей моих (покров тьмы, то есть), и ясно увижу чудеса закона Твоего». «Если столь великий пророк, — говорит св. Иероним Павлину, — исповедует мрак своего неведения, какою ночью неведения, думаешь ты, окружены мы, малые и почти ещё младенцы? И это покрывало положено не только на лице Моисея, но и на Евангелистах и Апостолах; и если всё написанное не будет отверсто Тем, Кто имеет ключ Давида, Кто отворяет — и никто не затворит, затворяет — и никто не отворит, — то никем другим оно раскрыто не будет».
Иеремия слышит в главе 1: «Прежде нежели Я образовал тебя во чреве, Я познал тебя, и прежде нежели ты вышел из утробы, Я освятил тебя и поставил тебя пророком для народов»; и всё же он восклицает: «О, о, о, Господи Боже! Вот, я не умею говорить, ибо я дитя».
Исаия в главе 6 узрел Серафима, летящего к нему, и горящим углём отверзающего его уста для пророчества.
Иезекииль в главе 2, узрев образ четырёхликого существа и славу Господню, падает ниц на лицо своё, и, поднятый духом, молчит, доколе уста его также не будут отверсты.
Даниил в главе 7, стих 8, хранит слово Божие в сердце своём, но смущается в мыслях своих, и лицо его изменяется, и он поражён видением, ибо нет толкователя. А мы будем обещать себе более лёгкое понимание тех же пророчеств, притч, загадок и символов, нежели обладали сами их авторы, или более красноречивую лёгкость в их изложении, словно это нечто врождённое и природное для нас?
27. В совсем ином духе Сирах, изображая мудреца, требует от него неустанного учения, соединённого с благочестивой молитвой: «Мудрый будет изыскивать мудрость всех древних и упражняться в Пророках (или, как гласит греческий источник, «в пророчествах»); он сохранит повествование (по-гречески диэгесис — изложение, объяснение) мужей именитых и войдёт в тонкости и остроту притч; он изыщет сокровенный смысл изречений и будет пребывать среди тайн притч; он откроет уста свои в молитве и будет молиться о грехах своих. Ибо если великий Господь восхочет, Он исполнит его духом разумения, и он изольёт слова мудрости своей, словно потоки дождя, он явит учение наставления своего и прославится в законе завета Господня».
Древние раввины иудеев были целиком преданы Священному Писанию; и от этого они были названы соферим, грамматеис и книжниками. После Христа же никому не неизвестно, что раввины евреев не занимаются ничем иным, кроме Священного Писания, и невежественны во всём остальном.
Известен рассказ о раввине, который, когда внук, жаждущий знаний, спросил его, может ли он или посоветовал бы ему посвятить себя также и греческим авторам, иронически ответил, что может, — при условии, что он не будет делать этого ни днём, ни ночью: ибо написано, что в законе Господнем должно размышлять день и ночь.
28. Перейдём к новому орудию нового завета: св. Пётр, упомянув послания св. Павла, добавляет, что в них есть нечто «неудобовразумительное, что невежды и неутверждённые извращают, как и прочие Писания, к собственной своей погибели» (2 Пет. 3); и ранее в главе 1: «Никакое пророчество в Писании не есть частного истолкования; ибо никогда пророчество не было произносимо по воле человеческой, но изрекали его святые Божии люди, будучи движимы Святым Духом».
Его собрат по служению и по венцу мученичества, св. Павел, приписывает способность не природным силам ума, а разделениям дарований того же Духа, что «одному даётся Духом слово мудрости, другому слово знания, иному вера, иному дар исцелений, иному чудотворения, иному пророчество, иному различение духов, иному разные языки, иному, наконец, истолкование речей» (1 Кор. 12), и что Бог поставил поэтому в Церкви одних Апостолами, других Пророками, иных Учителями. В другом месте он хвалится тем, что был обучен закону у ног Гамалиила; в другом он наставляет пастырей и епископов являть себя делателями неукоризненными, верно преподающими слово истины, дабы они могли наставлять в здравом учении и обличать противящихся. Но к чему медлить?
29. Послушаем Христа: «Исследуйте Писания», — говорит Он. Более того, Христос запечатлел этот дар, наряду с силой чудотворения и всякого рода знамений, в Своём завещании Своей Церкви, когда, готовясь вознестись на небо и прощаясь с Апостолами, Он отверз им ум к уразумению Писаний.
С этим замыслом, в ту самую эпоху, св. Марк учредил в Александрии это христианское изучение священных Писаний. Можно видеть у Филона Иудея, очевидца, в его книге «О созерцательной жизни», и у Евсевия, в книге 14 его «Истории» об ессеях, сколь усердно ессеи — первые, говорю, из тех александрийских христиан — с зари до ночи проводили весь день в чтении, слушании и исследовании более возвышенных аллегорических смыслов из толкований своих отцов в священных книгах. С того времени были заложены начала Александрийской школы, которая впоследствии возросла и чудесно возвышалась постепенно, и в последующие века произвела сонмы мучеников, славный хор учителей и предстоятелей и светочей мира; и дабы мы по одному примеру измерили остальных и увидели, сколь жадно и неутомимо они проходили поприще божественного красноречия, — об Оригене Евсевий свидетельствует, что он с отрочества положил этому начало и имел обыкновение ежедневно пересказывать и произносить отцу своему несколько священных изречений по памяти, как ежедневный урок, и, не довольствуясь ими, стал также исследовать и разыскивать глубочайшие их значения и смыслы. А когда он возмужал и получил учительскую кафедру, продолжая свои занятия день и ночь, ради одной этой цели он основательно изучил еврейский язык, собрал со всего мира переводы различных толкователей и первый, подав новый пример, составил с огромным трудом Гексаплу и Октаплу и осветил их схолиями.
Вслед за ними на Востоке подвизалась также та золотая пара греческих учителей — свт. Василий Великий и свт. Григорий Богослов, — которые, удалившись в уединение, тишину и досуг монастыря, целых тринадцать лет, отложив все книги языческих греков, посвятили себя исключительно Божественному Писанию и, «божественные книги, — говорит Руфин, книга XI «Истории», глава IX, — они изучали посредством толкований не от собственного самомнения, но из писаний и авторитета старших, которые, как было известно, также получили от апостольского преемства правило истолкования». Подобало ли, значит, столь великим мужам, наделённым такой мудростью, дарованием и красноречием, посвятить столько лет начаткам Священного Писания; а для нас священные Писания считаются столь лёгкими, что нам претит посвятить им три или четыре года, или, если потребуется больше, мы полагаем, что совершенно потеряли время и труд?
Современником свт. Василия Великого был прп. Ефрем Сирин, и сколь он был прилежен в изучении Священного Писания, свидетельствуют его творения.
О школах Священного Писания, учреждённых в Нисибине во времена императора Юстиниана, свидетельствует Юнилий Африканский, епископ, в своей книге к Примасию. Те же школы при том же императоре папа Агапет стремился ввести в Риме, как повествует Кассиодор в предисловии к своей книге «Божественных чтений»: «Я старался, — говорит он, — вместе с блаженнейшим Агапетом города Рима, дабы, подобно тому как установление, как передают, долго существовало в Александрии и ныне, как говорят, прилежно практикуется в городе Нисибине у сирийских евреев, — так в городе Риме, объединив средства, аккредитованные учители были бы скорее приняты в христианскую школу, откуда душа обретала бы вечное спасение, а язык верных питался бы целомудренным и чистейшим красноречием».
Так св. Дионисий, ученик апостола Павла, и сщмч. Климент Римский, ученик св. Петра, учат, что Писания были переданы им, дабы и они учили им своих учеников и передавали потомкам в непрерывном, из рук в руки принятом, преемстве.
Среди латинян первым по праву следует считать св. Иеронима, феникса своего века, который столь всецело посвятил себя этому делу, что в этих Писаниях состарился до крайней седины и оставил Церкви латинский перевод Библии с еврейского, который поэтому именует его величайшим учителем в истолковании Священных Писаний. Знаменито и то изречение св. Иеронима: «Будем учиться на земле тому, знание чего пребудет с нами на небесах»; и: «Учись так, будто будешь жить вечно; живи так, будто всегда будешь умирать». Ради этого он основательно изучил еврейский язык, подобно тому как Катон изучил греческие письмена в старости; ради этого он отправился в Вифлеем и на святые места; ради этого он прочитал всех древних греческих и латинских комментаторов, как свидетельствует блж. Августин, и в прологах почти всех своих комментариев он излагает, за кем из них намерен следовать; и он сурово порицает тех, кто без благодати Божией и наставления старших присваивает себе знание Писаний.
Более того, блж. Августин, обладавший той остротой ума, которой он самостоятельно постиг «Категории» Аристотеля и имел обыкновение усваивать всё, что читал, тотчас по прочтении; однако вскоре после обращения, по совету свт. Амвросия Медиоланского, книга IX «Исповеди», глава 5, взяв в руки пророка Исаию, тотчас устрашённый глубиной его речений и не уразумев его при первом чтении, отступил и отложил его, доколе не станет более искушён в Господнем слове. И действительно, много позже, в послании к Волузиану, Послание 1: «Столь велика, — говорит он, — глубина христианских писаний, что я преуспевал бы в них ежедневно, если бы попытался изучать их одни от начала жизни (заметьте эти слова) до глубокой старости, при величайшем досуге, высочайшем усердии и лучшем уме. Ибо помимо веры, столь многое, окутанное столь многообразными завесами тайн, остаётся для уразумения преуспевающим, и столь великая глубина мудрости сокрыта не только в словах, но и в самих вещах, что с самыми престарелыми, самыми проницательными и самыми пылкими в желании учиться случается то, что то же Писание гласит в одном месте: Когда человек завершит, тогда лишь начнёт».
Трудность усиливается еврейскими и греческими идиомами, рассеянными повсюду, для понимания которых необходимо знание обоих языков, как учит блж. Августин, книга II «О христианском учении», глава 10. Ибо написанное не понимается по двум причинам: если оно скрыто либо неизвестными, либо двусмысленными знаками или словами. Ни то, ни другое не редкость в любом переводе, которым что-либо переносится с одного языка на другой. Далее, «против неизвестных знаков, — говорит Августин, главы 11 и 13, — великое средство есть знание языков». Ибо есть определённые слова, которые не могут перейти в употребление другого языка через перевод; и сколь бы учён ни был переводчик, дабы не отклониться далеко от смысла автора, в чём состоит подлинная мысль, не обнаруживается, если она не исследуется на том языке, с которого делается перевод. Среди прочих примеров он предлагает такой: «Незаконные порождения не дадут глубокого корня» (Прем. 4:3); ибо переводчик пользуется греческой конструкцией и производит, так сказать, от мосхос (телёнок) слово мосхевмата, то есть от «телёнка» — «телячьи побеги»; но мисхевмата суть на самом деле отводки или отпрыски, новые черенки, срезанные с дерева и посаженные в землю. Поистине, сколь изобилуют латинские священные кодексы еврейскими и греческими идиомами, яснее света, так что не без причины тот же Августин, II «Пересмотры» 5, 54, вспоминает, что собрал в семи книжках, которые ещё сохранились, формулы выражений Священного Писания. Позднее это подражание подхватил Евхерий Лионский в книге «О духовных формулах», а после него и многие другие в этом самом веке.
С блж. Августином согласен свт. Иоанн Златоуст, когда, толкуя книгу Бытия в Беседе 21, он не колеблется утверждать, что нет ни слога, ни единого знака в священных Писаниях, в глубинах которого не таился бы некий великий сокровище; и что поэтому нам необходима божественная благодать, и что, просвещённые Святым Духом, мы должны приступать к божественным речениям.
Далее дерзает свт. Григорий Великий, одновременно Первосвященник и Учитель: ибо, толкуя пророка Иезекииля, он признаёт столь многие и столь сокровенные тайны в священных книгах, что заявляет: некоторые вещи, ещё не открытые смертным, доступны лишь небесным духам.
Неужели мы будем дивиться тому, что свт. Григорий Великий, блж. Августин, свт. Амвросий Медиоланский, Евсевий, Ориген, св. Иероним, св. Кирилл и весь сонм святых Отцов столь усиленно трудились над священными книгами день и ночь? Будем ли мы дивиться тому, что они состарились вождями и первенцами в этом поприще и что они не полагали иного конца этим занятиям, кроме конца самой жизни? Будем ли мы дивиться тому, что св. Иероним учился у свт. Григория Богослова и Дидима, свт. Амвросий — у свт. Василия, блж. Августин — у свт. Амвросия, свт. Иоанн Златоуст — у Евсевия, а прочие — у своих наставников? Будем ли мы дивиться тому, что с самого рождения Церкви были учреждены школы священных Писаний? Ибо об Александрийской школе, матери столь многих учителей и предстоятелей, никто не сомневается; об остальных достаточно свидетельствуют творения Отцов, которые, составленные за много веков до того, как богословие стало преподаваться схоластическим методом, заняты почти исключительно этим предметом, этим единственным делом.
В Константинополе некогда славился монастырь, получивший название Студийского от своего основателя и от усердия к священным Писаниям и более совершенной жизни. Во главе его стоял св. Платон; после него Феодор Студит, около 800 года Господня, оставил столько памятников своего дарования и благочестия из священных Писаний, занимая своих учеников их перепиской по обычаю древних монахов; и, отсутствующий и присутствующий, вступив в сильную борьбу и поединок с иконоборческими императорами Константином Копронимом и Львом Исавром, он поразил ересь и посвятил увенчанные победой трофеи святой веры вечной памяти.
Из Англии послушайте Преподобного Беду в его «Английской истории»: «Я, — говорит он, — вступил в монастырь в семилетнем возрасте, и там я посвятил всё своё тщание размышлению над Писаниями на протяжении всей жизни, и среди соблюдения монашеского устава и ежедневного попечения о церковном пении я всегда находил сладость в том, чтобы либо учиться, либо учить, либо писать». Оттого сохранились толкования Беды почти на все книги Священного Писания, и даже болезнь его не остановила; напротив, в последней своей болезни он трудился над Евангелием от Иоанна и, почти испуская дух, дабы завершить его, призвал писца: «Возьми, — сказал он, — перо и пиши скорее», и наконец: «Вот, завершено», — сказал он; и, воспевая свою лебединую песнь: «Слава Отцу и Сыну и Святому Духу», он тишайше испустил дух, дабы быть блаженным лицезрением Бога в награду за труд ради веры, в 731 году от Рождества Девы.
Современником Преподобного Беды был Альбин, или Алкуин Флакк, который был либо наставником, либо, скорее, близким сподвижником Карла Великого. Он публично преподавал священные Писания в Йорке в Англии; оттуда св. Лудгер прибыл из Фризии в Йорк, дабы его слушать, и столь преуспел, что, вернувшись к своему народу, заслужил имя апостола фризов. Свидетельствуют об этом «Летописи Фризии» и автор «Жития св. Лудгера».
Среди бельгийцев св. Бонифаций вместе со своими спутниками, распространяя закон Христов, постоянно носил с собою кодекс святого Евангелия, так что не расстался с ним даже в мученичестве; более того, когда в 755 году Господнем фризы занесли меч над его головою, он выставил этот кодекс как духовный щит, и замечательным чудом, хотя книга была рассечена надвое острым мечом, ни одна буква не была уничтожена этим рассечением.
Среди франков король и император Карл Великий, или, вернее, трижды величайший — учёностью, благочестием и воинской славой — учредил школы священных Писаний и в других местах, и в Париже (столь древняя эта академия, которая есть мать Кёльнской и бабка Лувенской). Сам Карл, по словам Эйнгарда в его «Жизнеописании», тщательнейше исправлял дисциплину чтения и пения. Столь предан он был священным Писаниям, что над ними и умер. Теган в «Жизнеописании Людовика» свидетельствует, что Карл при кончине, короновав сына Людовика в Ахене, всецело предался молитвам, милостыне и священным Писаниям — а именно, он превосходно исправил четыре Евангелия по греческим и сирийским текстам, находясь почти при смерти. По праву поэтому кодекс Карла благоговейно хранится в Ахене, как я сам видел.
Посему то, что было постановлено на Латеранском Соборе при Иннокентии III о кафедре священных Писаний, следует рассматривать не как новое постановление, а как обновляющее и утверждающее древний обычай. Подобным же образом Тридентский Собор озаботился тем, дабы этот обычай нигде не пошатнулся, так что в V заседании он обстоятельно постановил и утвердил относительно чтения Священного Писания и предписал, чтобы во всех собраниях каноников, монахов и орденских членов, и во всех публичных академиях оно было учреждено, обеспечено и продвигаемо; и чтобы и преподаватели, и учащиеся, украшенные церковными бенефициями, могли пользоваться получением доходов, предоставленных общим правом, в отсутствие. И поистине, поскольку вся деятельность наших сектантских врагов направлена на то, чтобы провозглашать одни лишь Писания, пусть устыдится христианский и православный богослов уступить им хоть малейшее, устыдится быть побеждённым и превзойдённым ими; более того, пусть они не только провозглашают слова Священного Писания, но и исследуют его подлинный смысл. Так они обратят оружие еретиков против них самих и из Писания опровергнут и уничтожат все ереси. Это основательно и точно совершил славнейший Беллармин, защитник веры и сокрушитель ересей, в своих «Контроверсиях» — труд поэтому неуязвимый и несравненный, и Церковь от времён Христа доселе не видела подобного в этом роде, так что он по праву может быть назван стеною и оплотом католической истины.
Глава V: О расположениях, необходимых для этого изучения
V. И из всего этого легко уразуметь, сколь пламенным и постоянным прилежанием надлежит трудиться и какими опорами необходимо укрепляться. Итак, первое приуготовление для того, чтобы извлечь плод из этого учения, есть частое чтение Священного Писания, частое слушание, живой голос учителя и постоянство в этом: ибо прорицание на устах учителя, в наставлении не погрешат уста его. Плутарх в книге «О воспитании детей» учит, что память есть кладовая учёности. Платон в «Теэтете» утверждает, что память есть мать Муз и что мудрость есть дочь памяти и опыта. Это справедливо и в других областях, но особенно в Священном Писании, как свидетельствует блж. Августин, книга II «О христианском учении», глава 9, которое состоит из столь великого разнообразия предметов, столь многих книг и изречений. По этой причине Церковь, дабы помочь нашей памяти в этом, распределила отрывки из Библии в нашем ежедневном богослужении, как Жертвоприношения Мессы, так и канонических Часов, чтобы мы завершали всё целое каждый год. Для той же цели служит, среди прочего, тот благочестивый обычай духовенства и монашествующих, чтобы за ужином и обедом за столом прочитывалась одна глава из Библии, и чтобы, по древнему обычаю Отцов, пища приправлялась священными Писаниями. Так Тридентский Собор в самом начале II заседания предписывает, чтобы за столами епископов примешивалось чтение Божественных Писаний. Сверх того, пусть богословы не опускают предписанного законами учёнейших, дабы ежедневным чтением они делали Писание близким себе.
Так блж. Августин, книга II «О христианском учении», глава 9: «Во всех этих книгах, — говорит он, — боящиеся Бога и кроткие в благочестии ищут воли Божией; первое соблюдение сего дела или труда состоит, как мы сказали, в том, чтобы знать эти книги, и если ещё не до уразумения, то хотя бы чтением либо вверить их памяти, либо по крайней мере не оставлять их совершенно неизвестными; затем искуснее и прилежнее исследовать смыслы каждой». И свт. Василий Великий в прологе к книге Исаии: «Потребно, — говорит он, — постоянное упражнение в Писании, дабы величие и тайна божественных слов запечатлелись в уме непрестанным размышлением».
Во-вторых, выдающимся расположением для того же является смиренная скромность ума, о которой блж. Августин, Послание 56, к Диоскору: «Не иной дороги, — говорит он, — к обретению и стяжанию истины и священной мудрости укрепляй, кроме той, которая укреплена Тем, Кто, как Бог, видит немощь шагов наших. Ибо первое есть смирение, второе — смирение, третье — смирение; и сколько бы раз ты ни спрашивал, я говорил бы то же самое. И так, подобно тому как Демосфен отдал первое, второе и третье место в красноречии произношению, так я в мудрости Христовой отдам первое, второе и третье место смирению, которому Господь наш, дабы научить, Сам смирился» — рождаясь, живя и умирая.
Тот же Августин, книга II «О христианском учении», глава 41: «Пусть учащийся Писанию размыслит, — говорит он, — о том апостольском изречении: Знание надмевает, а любовь назидает, и о том слове Христа: Научитесь от Меня, ибо Я кроток и смирен сердцем, дабы, укоренённые и утверждённые в смиренной любви, мы могли постигнуть со всеми святыми, что есть широта, и долгота, и высота, и глубина — то есть Крест Господень, — знамением которого описывается всякое христианское деяние: добро делать во Христе, неуклонно прилепляться к Нему и уповать на небесное. Очищенные этим деянием, мы сможем познать и превосходящую разумение любовь Христову, Которым Он равен Отцу, через Которого всё сотворено, дабы нам исполниться всею полнотою Божией». Ибо «где смирение, там и мудрость», говорит Соломон, Притчи 11; и Сам Христос: «Славлю Тебя, Отче, Господи неба и земли, что Ты утаил сие от мудрых и разумных и открыл младенцам: ей, Отче, ибо таково было Твоё благоволение».
И поистине, если бы ты познал самого себя, ты познал бы бездну невежества. И что, спрашиваю я, по сравнению с мудростью Божией, по сравнению с мудростью ангела, есть знание человека, который немногому научился от Бога и бесконечного множества не знает? Аристотель, а вслед за ним Сенека, говаривал, что не бывало великого ума без примеси безумия, и никто, говорит он, не может сказать ничего великого и превосходящего прочих, если ум его не потрясён; и ради этого он хвалит опьянение, хотя и редкое. Вот вам ум обезумевший — будь то Аристотеля или любого выдающегося гения — дабы наиглубочайше философствовать. Посему прекрасно говорит св. Бернард Клервоский в Беседе 37 на Песнь Песней: «Необходимо, — говорит он, — чтобы познание Бога и самого себя предшествовало нашему знанию; сейте себе в правду и пожнёте надежду жизни, и тогда наконец свет знания озарит вас; ибо оно не порождается правильно, если семя правды прежде не предшествует в душе, из которого может образоваться зерно жизни, а не мякина славы». И свт. Григорий Великий в предисловии к книге «Нравоучений», глава 41: «Божественное слово Священного Писания, — говорит он, — есть река плоская и глубокая, в которой и агнец может ходить, и слон — плавать».
Из этого смирения проистекает кротость и мир души, наиболее восприимчивые ко всякой мудрости; ибо как воды, если они не возмущены никаким дуновением ветра или воздуха, но остаются неподвижными, суть чистейшие и ясно принимают всякий представленный им образ и являют взирающему как бы совершеннейшее зеркало: так и ум, свободный от бурь и страстей, в этой тихой тишине мира ясно зрит проницательно и яснейшим образом воспринимает всякую истину, и острым суждением невозмутимо проникает в вещи. Блж. Августин, «О Нагорной проповеди Господа», на слова Блаженны миротворцы, ибо они будут наречены сынами Божиими: «Мудрость, — говорит он, — подобает миротворцам, в которых всё уже упорядочено и никакое движение не бунтует против разума, но всё повинуется духу человека, поскольку он сам повинуется Богу».
Спутницей мира является чистота ума, которая есть третье расположение, наиболее пригодное для сего учения. «Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят!» Если Бога, то почему же не и слова Божии? Напротив, «в злонамеренную душу не войдёт премудрость и не будет обитать в теле, подвластном грехам. Ибо Святой Дух наставления удалится от лукавого и отнимется от помышлений неразумных и устыдится при наступлении неправды» (Прем. 1:4). Блж. Августин сказал в «Монологах»: Бог, восхотевший, чтобы лишь чистые сердцем познали истину; это он пересматривает в I «Пересмотрах», глава 4. Ибо многие, говорит он, нечистые сердцем знают многое истинно; однако если бы они были чисты сердцем, они знали бы это полнее, яснее, легче; и никто, кроме чистых сердцем, не достигнет истинной мудрости, которая из вкусительного познания проистекает в расположение и деятельность, каковая есть знание святых.
Св. Антоний, как передаёт свт. Афанасий Великий: если кто, говорит он, одержим желанием знать даже будущее, пусть имеет чистое сердце; ибо я верю, что душа, служащая Богу, если она пребыла в той целостности, в которой была возрождена, может знать более, нежели демоны; оттого самому Антонию всё, что он желал знать, вскоре открывалось Богом.
Тому же словом и примером своим учил великий св. Иоанн Отшельник, как сообщает Палладий в «Лавсаике», глава 40.
Свт. Григорий Богослов, как передаёт Руфин, когда он предавался учению в Афинах, увидел во сне, что, пока он сидел и читал, две прекрасные женщины сели по правую и по левую руку от него; взглянув на них довольно суровым взором по побуждению целомудрия, он спросил, кто они такие и чего желают; но они, обнимая его всё теснее и нежнее, сказали: «Не прими это дурно, юноша; мы хорошо тебе знакомы и близки: ибо одна из нас зовётся Мудрость, другая — Целомудрие; и мы посланы Господом обитать с тобою, ибо ты приготовил нам приятное и чистое обиталище в сердце твоём». Вот вам сёстры-близнецы — целомудрие и мудрость.
Эта чистота освятила св. Фому, Ангельского Учителя; он сам указал на это, когда при кончине сказал своему Регинальду: «Я умираю, исполненный утешения, ибо всё, что я просил у Господа, я получил: во-первых, чтобы никакая привязанность к плотским или временным вещам не осквернила чистоты моего ума и не ослабила его крепости; во-вторых, чтобы из состояния смирения я не был возвышен до прелатур и митр; в-третьих, чтобы я узнал о состоянии брата моего Регинальда, столь жестоко убитого: ибо я видел его во славе, и он сказал мне: «Брат, дела твои в добром месте; ты придёшь к нам, но бо́льшая слава тебе уготовляется»».
Св. Бонавентура рассказывает, что св. Франциск, хотя и неучёный, но обладавший чистейшим умом, когда кардиналы и другие время от времени спрашивали его о глубочайших трудностях Священного Писания и богословия, отвечал столь точно и возвышенно, что далеко превосходил богословских докторов.
Ибо то, что говорится в «Житии св. Зиновия», совершенно истинно: «Превыше всех других крепки умы святых, и сама чистота души, даже для предугадывания будущего, из малейших указаний извлекает исходы событий». Ибо, как справедливо говорит Филон, хотя и иудей: «Законные почитатели Бога сильны умом; ибо истинный священник Божий есть одновременно и прозорливец: посему он ничего не невежествен; ибо он имеет в себе умопостигаемое солнце» — а именно, как справедливо говорит Боэций, «то сияние, коим небо управляется и процветает, избегает мрачных руин души и следует за сияющим умом».
Так кардинал Гозий, председатель Тридентского Собора, муж величайшей непорочности и выдающийся бич Лютера, среди прочего, когда Андреас Дудеций, епископ Тиннинский, исполнял обязанности легата венгерского духовенства на Тридентском Соборе и был предметом почитания и восхищения других за своё красноречие, он один был подозрителен для Гозия; ибо Гозий повторял, что ему грозит опасность отступничества от веры и что он станет еретиком. Так и произошло: тот отступник бежал в стан Кальвина. Когда Гозия спросили, откуда он это предвидел, он ответил: из одной лишь гордыни этого человека; ибо ум его, замечая его упорство в собственном суждении, предвидел, что он упадёт в сей ров.
В-четвёртых, здесь потребна молитва, как небесный канал и орудие, которым мы можем черпать смысл слова Божия от Самого Бога. Блж. Августин написал книгу «Об учителе», в которой учит, что слово Христа совершенно истинно: «Один у вас Учитель — Христос», и в I «Пересмотрах», глава 4, он пересматривает сказанное им в другом месте, что ко истине ведёт много путей, ибо есть лишь один — а именно Христос, путь, истина и жизнь. Знание и предсказание пророков было поэтому божественным; и поскольку божественным, то и достовернейшим, возвышеннейшим, обширнейшим, провиденциальнейшим.
Свт. Григорий Великий сообщает, II «Собеседования», глава 35, что блаженный Венедикт, молясь однажды вечером у окна, увидел свет столь великий, что он превосходил день и обращал в бегство всю тьму, и в этом свете, говорит он, весь мир, словно собранный под единым лучом солнца, был представлен пред его очами; и, среди прочего, в сиянии этого блистающего света он видел душу Германа, епископа Капуанского, возносимую на небо ангелами в огненной сфере. Тогда Пётр спрашивает, как весь мир мог быть виден его очами.
Что Святой Дух в виде голубя восседал на свт. Григории Великом — первая похвала которому состоит в тропологии — когда он толковал и писал, свидетельствует очевидец Пётр Диакон.
Посему тот божественный наставник мч. Иустина Философа, рекомендуя ему чтение Пророков, дал ему также и такой метод: «Ты же, молитвами и мольбами прежде всего, возжелай, чтобы врата света были для тебя отверсты: ибо сие никем не воспринимается и не уразумевается, если Бог и Христос не даруют ему разумения». Посему не без основания св. Фома, глава схоластического богословия и искуснейший в Писаниях, излагая священные книги, столь великую надежду возлагал на умилостивление Божества, что для уразумения какого-либо более трудного места Писания, помимо молитвы, он, как передают, имел обыкновение прибегать и к посту. Посему нам прежде всего надлежит опираться на молитвы и на Бога, дабы Он Сам ввёл нас в это святилище Своё и благоволил раскрыть священные прорицания.
И из сего последует, наконец, самое благоприятное для этого учения: дабы ум наш, очищенный от земных осадков и рассеявший облака страстей, соделавшись святым и возвышенным, стал способным и пригодным для восприятия этих небесных учений. Ибо, как прекрасно говорит Нисский, никто не может созерцать божественное и то родственное ему сияние, которое постигается самим умом, свободным и незанятым чувством, когда направляет взор свой, по некоему порочному и невежественному предубеждению, на низменное и грязное. Посему, дабы проникнуть в жилы и сердцевину небесных речений и ясно созерцать глубокие и сокровенные их тайны, око сердца должно быть возвышенным и святым.
Св. Бернард Клервоский не колеблется утверждать (в послании к братьям Мон-Дьё), что никто не войдёт в смысл Павла, если прежде не впитает его дух, и никто не уразумеет песней Давида, если прежде не облечётся в святые чувствования Псалмов; и что вообще Священные Писания должны быть уразумеваемы тем же духом, которым были написаны. И он превосходно пишет в толковании Песни Песней: «Эта истинная и подлинная мудрость, — говорит он, — научается не чтением, а помазанием; не буквою, а духом; не учёностью, а упражнением в заповедях Господних. Вы заблуждаетесь, заблуждаетесь, если думаете обрести у наставников мира сего то, чего одни лишь ученики Христа, то есть презирающие мир, достигают даром Божиим».
Кассиан рассказывает, что Феодор, святой монах, столь неучёный, что не знал даже алфавита, но столь искусный в божественных книгах, что к нему обращались за советом учёнейшие мужи, имел обыкновение говорить: более нужно трудиться над искоренением пороков, нежели над перелистыванием книг; ибо когда пороки изгнаны, очи сердца, принимая небесный свет, с удалением покрова страстей, естественно начинают созерцать тайны Писания. Более того, именно эта святость жизни научила Франциссков, Антониев и Павлов — людей неучёных — высочайшим тайнам и секретам слов Божиих превыше всех.
Подобным же образом св. Бернард Клервоский, размышляя, достиг уразумения Священных Писаний, и отсюда — той мудрости и медоточивого красноречия; и потому он сам неоднократно говаривал, что в изучении Священного Писания он не имел иных наставников, кроме буков и дубов, среди которых, конечно, молясь и размышляя, он, казалось, видел пред собою всё Священное Писание изложенным и раскрытым, как говорит автор его «Жития», книга III, глава 3, и книга I, глава 4.
То же самое явно случалось и с Пророками. Существует то известное изречение Ямвлиха: что учение Пифагора, поскольку оно было предано божественным образом (как он сам обманчиво убедил своих учеников), не могло быть понято иначе, как при истолковании некоего бога; и потому ученик должен испрашивать помощь Божию, в которой столь сильно нуждается.
Иудеи, изгнанные от Бога, ползают по земле и столь крепко прилепляются к сухой коре священных книг, что не вкушают ничего от сладости сердцевины — чистые торговцы пустяками и сочинители басен. Еретики же, поскольку они пересекают столь обширное и неверное море, опираясь на вёсла и паруса собственного ума, без всякого взора, устремлённого на Полярную звезду или на какое-либо небесное светило, никогда не достигают гавани и всегда бросаются среди волн; и то, что они читают до тошноты, они не понимают, кроме того, что — как рабы чрева — хватают и выхватывают касательно свободы желудка и подчревных удовольствий. Посему здесь нужен не делосский пловец, а водительство Святого Духа и небесного воинства, и нам надлежит вступить в это плавание с очами, устремлёнными на Марию, Звезду морскую, его озаряющую: Она понесёт пред нами светоч.
Даниил, муж желаний, постиг сновидения царя халдейского и число 70 лет изгнания Израилева, записанное у Иеремии, молитвою, и был наставлен Гавриилом.
Иезекииль с отверстыми устами (обращёнными, конечно, к Богу) был напитан Богом из книги, в которой были написаны внутри и снаружи плачевные песни, песнь и горе.
Григорий, прозванный Чудотворцем, покровительствуемый Пресвятой Девой, по Её наставлению и повелению во сне, получил от св. Иоанна истолкование начала его Евангелия, в божественно изданном символе веры, который он мог бы противопоставить оригенистам; источник — Нисский в его «Житии», который приводит и сам символ.
Свт. Иоанну Златоусту, чьё благоговение перед св. Павлом было столь велико, когда он диктовал толкования на его послания, некто, явившийся в образе св. Павла, был видим стоящим рядом с ним и шепчущим ему на ухо то, что следовало писать.
Свт. Амвросий Медиоланский, если верить св. Павлину в его повествовании о его деяниях, когда излагал Писания в проповеди, был видим получающим помощь от ангела.
Посему, если со святою душой, если опираясь на молитвы и уповая на Бога, вы приступите к этому делу, и если будет приложено усердное старание, дабы не проходило дня, в который (как св. Иероним передаёт о сщмч. Киприане Карфагенском, ежедневно читавшем Тертуллиана) вы не скажете: «Дай мне Учителя!» — вы с быстрой лёгкостью преодолеете всю имеющуюся здесь трудность, и то, что сияет на коре мудрости, подкрепит вас, а то, что в сердцевине небесного богатства, ещё слаще напитает вас. И вы не убоитесь наконец даже самого нерадивого еретика, даже если он знает всё Библейское творение наизусть: ибо это, по существу, всё их учение, которым они нападают на нас. Подобает нам встретить их тем же оружием и отвоевать наше достояние у этих несправедливых обладателей; так что, смело вступая с ними в рукопашный бой таким образом, мы можем поразить их их же собственным оружием. И вновь не устрашитесь вы профессорской кафедры, сколь бы учёной и прославленной она ни была, но уверенный и дерзновенный, обильно вооружённый учёными мыслями и основательно и подлинно снаряжённый священными учениями, будете исполнять роль Проповедника. Более того, схоластическое богословие никоим образом не сочтёт это ущербом для себя, но охотно, как бы принимая помощницу для своей сестры, протянет правую руку и разделит труды ко благу обоих.
48. Что касается меня, я знаю и чувствую, сколь великое бремя несу и сколь бездорожна дорога, которую мне надлежит пройти: ибо одно дело, совсем, разворачивать пространные комментарии, часто с неопределённым плодом; и совсем другое — кратко передать смысл из Отцов, соединить историческое с аллегорическим и отличить одно от другого. Я знаю, следуя водительству свт. Григория Богослова (Слово 2, «О Пасхе»), что нужно идти средним путём между теми, кто с более грубым разумом задерживается на букве, и теми, кто чрезмерно услаждается одной лишь аллегорической спекуляцией: ибо первое есть иудейство и низость, второе — нелепость, достойная толкователя снов, и оба равно достойны порицания. И как учит блж. Августин («О Граде Божием», книга XVII, глава 3), мне представляются весьма дерзкими те, кто утверждает, что всё в Писаниях облечено аллегорическими значениями, — подобно тому как Ориген впал в эту крайность, когда, убегая — более того, разрушая — историческую истину, он часто подставляет на её место нечто символическое: когда он хочет, чтобы образование Евы из ребра Адама понималось духовно; деревья рая — как ангельскую крепость; кожаные одежды — как человеческие тела; и толкует многое подобное мистически, и «делает свой собственный ум — притом чрезмерно выдающийся — Таинствами Церкви», как говорит св. Иероним, книга V на Исаию. И посему он навлёк на себя ту оценку: «Где Ориген хорош — никто лучше; где плох — никто хуже». Так говорит Кассиодор. Но кто будет нашим Эдипом, чтобы различить и определить это? То, что св. Иероним сказал о священниках — «Много священников, мало истинных священников» — я поистине скажу здесь о толкователях: много толкователей, мало истинных толкователей. Свт. Амвросий и свт. Григорий Великий передают почти исключительно мистический смысл; блж. Августин, свт. Иоанн Златоуст, св. Иероним и прочие Отцы сплетают то исторический, то мистический в одном течении речи, так что нужен более чем лидийский пробный камень, дабы выследить исторический смысл — который служит основанием — у Отцов. И скольких можно найти толкователей, которые, напитанные греческими и еврейскими источниками, передали бы их подлинный стиль и полностью согласовали их с нашим изданием? Что же тогда? Я вижу, что мне надлежит здесь трудиться и стараться, дабы, много читая и много расспрашивая, подражая пчёлкам, из избранного исследования произвести медосбор с цветов, наиболее пригодных для данной цели: дабы я прежде всего выследил исторический смысл точным исследованием; где он различен у разных авторов, я укажу это; и в столь великом множестве мнений, которое часто удерживает и смущает тревожных и колеблющихся слушателей, я предпочту и изберу наиболее созвучное тексту. В этом деле я всегда держался того, что Вульгата должна быть защищаема по постановлению Тридентского Собора. Но где еврейский текст, по-видимому, расходится, я постараюсь показать, что он согласуется с Вульгатой, дабы мы ответили еретикам; и если они предлагают какое-либо иное благочестивое или учёное толкование, не противное нашему, я приведу его — но так, что передам еврейское латинскими словами, дабы не знающие еврейского могли уразуметь, а знающие — обратились к источникам; но всё это скупо и лишь там, где того требует предмет.
Что до раввинов, я не буду иметь с ними никакого дела, кроме того случая, когда они согласуются с католическими учителями или тайно, под скрытым именем, следуют христианам — и особенно св. Иерониму, — как было обнаружено во многих случаях. В остальном же это племя людей обыкновенно, низко, тупо и лишено всякой учёности с тех пор, как был разрушен Иерусалим, которым весь народ лежит обнажённым и лишённым царства, города, управления, храма и книжности, по пророчеству Осии: без царя, без князя, без жертвы, без жертвенника, без ефода, без терафимов. Что касается мистического смысла, я настолько не буду измышлять его сам, что всегда буду приписывать его его авторам, и где он более прославлен, кратко его обниму; в противном случае я укажу перстом на источники, где его можно искать. Далее, всё это я буду делать с большей краткостью, нежели применял в Посланиях Павла, дабы в немногие годы и тома (если Бог даст силы и благодать) завершить весь библейский курс. Сколь же неутомимый труд и усердие здесь требуются, с острым суждением, — справляться с греческими, еврейскими, латинскими, сирийскими, халдейскими источниками и разночтениями рукописей; разворачивать греческих Отцов, латинских, новейших толкователей, расходящихся в наиболее различных направлениях и столь многословных; выносить суждение о каждом; что есть заблуждение, что — вера, что достоверно, что вероятно, что невероятно, что буквально, что наиболее подлинно является смыслом, что аллегорическое, тропологическое, анагогическое; и перегнать всё и сжать в три слова; часто самому обнаружить подлинный буквальный смысл и первым сломать лёд — пусть никто не верит этому, кроме того, кто испытал.
Заключительная речь и завершение Раздела первого
Блажен слушатель и читатель, который наслаждается всем этим трудом в сокращении учителя. Учителю же да будет желанно мученичество, и вместо крови да посвятит и изольёт Богу свои благороднейшие способности, а с ними — очи, мозг, уста, кости, персты, руки, кровь, каждую каплю жизненной силы и саму жизнь, и медленным мученичеством да возвратит их Тому, Кто первый дал Своё, — Богу, ради нас, бедных смертных. «Крепость мою для Тебя сберегу»: я не буду гнаться за прибылью, ни за рукоплесканиями, ни за дымом славы; пусть порицают, хвалят, рукоплещут или освистывают — я не задержусь. Я не столь безумен и не столь малодушен, чтобы продать свои труды и жизнь за столь дешёвую суету. Кто, если подобно св. Фоме он послал миру прощание и от Христа на кресте слышит: «Хорошо ты написал обо Мне, Фома; какова же будет твоя награда?» — не ответит тотчас вместе с ним: «Не иная, как Ты Сам, Господи» — награда моя превеликая? Мне мир распят, и я миру; дела мои — не мои, но Твои дары; Тебе возвращаю то, что Твоё; Ты научил младенчество моё, указал путь, где пути не было, укрепил немощь ума равно как и тела, рассеял тьму светом Своим: ибо немощное мира избираешь Ты, дабы посрамить сильное; и незнатное мира, и презренное, и то, чего нет, дабы упразднить то, что есть, дабы не хвалилась никакая плоть пред лицем Твоим, но кто хвалится, да хвалится Тобою одним. Что же тогда? Все плоды, новые и старые, возлюбленный мой, сохранила я для тебя: я — возлюбленному моему, и возлюбленный мой — мне, он пасёт среди лилий; положи меня как печать на сердце твоём, как печать на мышце твоей, ибо крепка как смерть любовь, люта как преисподняя ревность; пучок мирры — возлюбленный мой мне, между грудями моими пребудет; и после сей мирры, кисть кипера — возлюбленный мой мне в виноградниках Енгедских. Да ниспошлёт Он это обильно — я буду непрестанно молить всех святых и особенно покровителей моих: Деву Матерь вечной Премудрости, св. Иеронима и Моисея, которого мы имеем в руках, — дабы, как св. Павел содействовал свт. Иоанну Златоусту, так сам он стоял подле меня ангельским учителем и был мне в писании, другим в чтении, обоим в уразумении и в обладании той же мудростью, в желании, совершении, и в наставлении и убеждении других в этом — руководителем и учителем, к совершению святых, на дело служения, для созидания Тела Христова, доколе все придём в единство веры и познания Сына Божия, в мужа совершенного, в меру полного возраста Христова — Который есть любовь наша, конец наш, цель наша и предел всего нашего поприща, учения, жизни и вечности.
Аминь.
Раздел второй: О пользе и плодах Пятикнижия и Ветхого Завета
Есть такие, кто полагает, что Ветхий Завет является как бы собственностью иудеев и не столь полезен или необходим христианам; и что богослову достаточно, если он знает Евангелия, если он читает и понимает Послания — так они себя убеждают. Это убеждение, поскольку оно практическое, есть практическое заблуждение; ибо если бы оно было умозрительным, оно было бы ересью; то и другое пагубно, то и другое должно быть искоренено.
Ереси, отвергающие Ветхий Завет
51. Это была ересь Симона Волхва и его последователей, затем Маркиона, и Курбика Перса (которого его собственные люди называли Манесом и Манихеем, как бы изливающим манну, ради почёта), и альбигойцев, и недавно либертинов, а также некоторых анабаптистов, которые отвергли Ветхий Завет вместе с Моисеем — но по различным причинам. Симон, манихеи и маркиониты учили, что Ветхий Завет был произведён зловещей силой и злыми ангелами: ибо этот Завет, говорят они, описывает некоего Бога, Который обитал во тьме от вечности прежде света, Который запретил человеку вкушать от древа познания добра и зла, Который скрывался в уголке рая, Который нуждался в ангелах-стражах для рая, Который возмущался гневом, ревностью и даже ревнивостью — гневливый, мстительный, неведающий и вопрошающий: «Адам, где ты?» Либертины поставили не букву, а собственный разум и склонность руководителем веры и нравов. Анабаптисты похваляются, что они движимы и научаемы восторгом духа. Наш век — который видел всякого рода чудовища — увидел безумца, который явил миру триумвират богохульства о трёх обманщиках мира: Моисее, Христе и Магомете (содрогаюсь продолжать).
Более терпимо убеждение тех из наших, кто ссылается то на нехватку времени, то на тяжесть труда, то на бесполезность, оправдывая пренебрежение Ветхим Заветом; однако на деле они заблуждаются, и заблуждение всех сводится в конечном счёте к одному — заблуждение, говорю, ибо оно противоречит Моисею, Пророкам, Апостолам, разумению Церкви, Отцам, разуму, Христу, Богу Отцу и Святому Духу.
Аргументы в пользу Ветхого Завета
С Моисеем, Второзаконие 17:8: «Если,» говорит он, «ты увидишь, что трудное и сомнительное суждение возникло среди тебя, и прочее, — то поступи так, как скажут тебе те, кто председательствует в месте, которое изберёт Господь, и чему они научат тебя по закону Его.» Кто не видит здесь, что споры о вере, нравах и обрядах, как новые, так и древние, должны разрешаться по закону Божию, и что священники и богословы для их разрешения должны пользоваться законом как лидийским пробным камнем? Посему им надлежит прилежать к закону, как ветхому, так и новому.
С Пророками. Ибо Исаия, глава 8, стих 20, восклицает: «Обращайтесь к закону и к откровению.» И Малахия, глава 2, стих 7: «Уста священника должны хранить ведение, и закона ищут от уст его.» И Давид, Псалом 118:2: «Блаженны исследующие откровения Его.» И стих 18: «Открой очи мои, и увижу чудеса закона Твоего.»
С Апостолами. «Мы имеем,» говорит св. Пётр, Второе послание, глава 1, стих 19, «вернейшее пророческое слово, и вы хорошо делаете, что внимаете ему, как светильнику, сияющему в тёмном месте.» И Павел хвалит Тимофея, Второе послание, глава 3, стих 14, за то, что он с младенчества изучил Священные Писания (ветхие, разумеется, ибо только они тогда существовали), «которые,» говорит он, «могут умудрить тебя во спасение верою во Христа Иисуса. Всё Писание богодухновенно и полезно для научения, для обличения, для исправления, для наставления в праведности, да будет совершен Божий человек, ко всякому доброму делу приготовлен.»
Со Христом. «Исследуйте Писания,» говорит Он, Ин. 5:39. Он не сказал, замечает свт. Иоанн Златоуст, «Читайте Писания,» но «Исследуйте» — то есть с трудом и тщанием извлекайте сокрытые сокровища Писаний, подобно тем, кто усердно ищет золото и серебро в рудных жилах.
53. С разумением Церкви. Ибо она в священных обрядах, за трапезой, в библиотеках, на кафедрах излагает и предлагает Ветхий Завет наравне с Новым, как их вернейшая хранительница. Она на Тридентском Соборе, во всей первой главе «О Реформе», повелевает повсеместно восстановить и учредить непрерывное чтение Священного Писания. Она обязывает епископов, как будущих предстоятелей Церкви, перед рукоположением дать обет, что они знают как Ветхий, так и Новый Завет — каковой ответ и обещание, хотя Сильвестр и другие смягчают более мягким толкованием, однако от этого у некоторых более мудрых мужей, тщательно взвешивавших самые слова, возникало сомнение, так что по этой причине они отказывались от епископства, дабы не связать себя ложным обетом.
С Отцом, Сыном и Святым Духом. Ибо для чего Святая Троица сохраняла Ветхий Завет четыре тысячи лет столь здравым и невредимым, через столько бурь войн и царств — если не потому, что Она хотела, чтобы он читался нами, как в книге Иисуса Навина, глава 1, стих 8: «Да не отходит,» говорит Он, «сия книга закона от уст твоих, но поучайся в ней день и ночь.» Для чего Он карал столь суровым возмездием тех, кто его осквернял?
Иосиф Флавий и Аристей повествуют в книге «О семидесяти толковниках», что славный Феопомп, когда пожелал украсить нечто из священных еврейских книг греческой речью, был поражён смятением и расстройством ума и был принуждён оставить своё намерение. И когда, молясь Богу, он стал искать причину того, что с ним случилось, он получил божественный ответ: что он осквернил божественные Писания. И что Феодект, сочинитель трагедий, когда пожелал перенести нечто из иудейских Писаний в театральную пьесу, поплатился за эту дерзость слепотой: ибо он был тотчас поражён и лишён зрения — доколе, осознав вину своей дерзости, оба раскаялись в содеянном и получили прощение от Бога, и один был возвращён к зрению, другой — к рассудку.
Перевод Септуагинты и греческие переводчики
Для чего за 250 лет до Христа Он внушил Птолемею Филадельфу, сыну Птолемея Лага (который наследовал своему брату Александру Великому в царстве Египетском), избрать через первосвященника Елеазара по шести учёнейших мужей от каждого колена евреев — то есть 72 толковника — для перевода Ветхого Завета с еврейского на греческий, и так содействовал им, что за 70 дней, при полном согласии всех, они завершили труд и сошлись не только в тех же мыслях, но даже в тех же словах — и это, если верить мч. Иустину Философу, свт. Кириллу, сщмч. Клименту Александрийскому и блж. Августину, когда каждый составлял свой перевод отдельно, в особой келье? Для чего Филадельф распорядился, чтобы этот перевод Семидесяти через Димитрия, начальника Александрийской библиотеки, вместе с еврейскими рукописями был помещён в его библиотеке и тщательно хранился? Тертуллиан в своём «Апологетике» свидетельствует, что он сохранялся там вплоть до его времени. Очевидно, Бог пожелал, чтобы это было вверено греческим народам, а через них латинянам — нам, говорю, и нашим богословам — и распространено по всем частям мира, по академиям и городам.
54. Для чего после Христа Он дал или уготовил столько иных переводчиков, свидетелей и хранителей того же Ветхого Писания? Вторым переводчиком Священного Писания с еврейского после Семидесяти, по свидетельству свт. Епифания Кипрского, был Акила Понтийский, который на 12-м году императора Адриана перевёл еврейское Писание на греческий; но поскольку он перешёл от христиан к иудеям, его верность недостаточно надёжна.
После него, с большей верностью, пришёл Феодотион, иудейский прозелит, некогда маркионит, при императоре Коммоде, чей перевод Книги Даниила Церковь приняла и ему следует. Четвёртым, при императоре Севере, был Симмах, сначала эвионит, затем иудей. Пятым был безымянный переводчик, чей перевод был обнаружен в некоторых сосудах в городе Иерихоне, на 7-м году Каракаллы, наследовавшего своему отцу Северу. Шестым был также безымянный переводчик, найденный подобным же образом в сосудах в Никополе, при императоре Александре, сыне Маммеи. Эти два обычно именуются пятым и шестым изданиями.
Ориген собрал все эти переводы и составил из них свои Тетраплы, Гексаплы и Октаплы; он также исправил повреждённый перевод Семидесяти, и столь удачно, что его издание было принято всеми и считалось и называлось «общим». Седьмым был св. Лукиан, пресвитер и мученик, при Диоклетиане, который предпринял новое издание с еврейского на греческий.
Наконец, св. Иероним, солнце Латинской Церкви, по повелению блаженного Дамаса, перевёл Ветхое Писание с еврейского на латинский, чей перевод, ныне называемый Вульгатой, уже тысячу лет Церковь публично использует и одобряет, с немногими исключениями. Для чего, спрашиваю, Бог столь усердно, столь тщательно всё это устроил, если не для того, чтобы передать нам это священное сокровище древних книг, незапятнанное, для чтения, преподавания и изучения?
Защита Ветхого Завета Отцами
55. Это убеждение противоречит Отцам; ибо блж. Августин написал в защиту истинности и полезности Пятикнижия и Ветхого Завета не менее 33 книг «Против Фауста», а также два книги «Против противника Закона и Пророков». Тертуллиан ради той же цели написал четыре книги «Против Маркиона». Все без исключения трудились над раскрытием и изъяснением его книг. свт. Василий Великий и его последователь или толкователь свт. Амвросий Медиоланский написали книги «Шестоднев» о Бытии, о Псалмах и об Исаии. Ориген написал 46 книг о Бытии, свт. Иоанн Златоуст — 32 беседы.
О Пятикнижии свт. Кирилл написал 17 книг «О поклонении в Духе и Истине»; из него же блж. Августин, Феодорит, Беда, Прокопий и св. Иероним издали вопросы и изречения. И справедливо: ибо, как говорит свт. Амвросий Медиоланский в Послании 44, божественное Писание есть море, содержащее в себе глубокие смыслы и глубину пророческих загадок, то есть Ветхого Завета.
Св. Иероним, в Предисловии к Посланию к Ефесянам, «Об изучении Священного Писания»: «Никогда,» говорит он, «с юности моей не переставал я ни читать, ни расспрашивать учёных мужей о том, чего я не знал; никогда не делал я (как большинство) себя самого своим учителем. Наконец, совсем недавно, именно по этой причине я отправился в Александрию, чтобы увидеть Дидима и расспросить его обо всех сомнениях, которые у меня были в Писаниях.» Блж. Августин, в книге II «О христианском учении», глава 6, учит, что Божественным Промыслом было устроено так, чтобы изучение столь сложного и трудного Священного Писания отвращало человека и от гордости, и от скуки. «Дивна,» говорит тот же, книга XII «Исповеди», глава 14, «глубина слов Твоих, Господи, коих поверхность — вот она пред нами — ласкает малых; но дивна глубина, Боже мой, дивна глубина; трепет объемлет, когда вглядываешься в неё: трепет почтения и дрожь любви.» Посему и в Послании 119: «Я,» говорит он, «в самих Священных Писаниях знаю гораздо менее того, чего не знаю.»
И чтобы завершить эту тему, св. Фома, князь схоластиков, дал нам блистательный пример того, что мы должны нераздельно соединить схоластическое богословие со Священным Писанием, как сестёр. Все вы знаете, какова была его любовь к Писанию, какое прилежание, какие молитвы, какой пост, каковы его толкования на Пророков, на Песнь Песней, на Иова и на другие книги Ветхого Завета: среди которых толкования на нашу Книгу Бытия (если только они принадлежат ему, о чём скажу позже) примечательны и учёны.
Святые примеры изучения Писания
И первый из его семьи, св. Антоний Падуанский, ещё при жизни и на глазах самого св. Франциска, преподавал эти письмена, муж столь сведущий как в Ветхом, так и в Новом Писании, что когда он проповедовал пред Верховным Понтификом, тот приветствовал его как Ковчег Завета. Опускаю св. Бернарда Клервоского, который что бы ни говорил, говорит словами Писания; опускаю блаженного Альфонса Тостадо, епископа Авильского, который на этот Десятикнижие и на каждую в отдельности книгу ветхозаветной истории составил отдельные тома, поистине великие, с острым суждением и тщанием, так что для меня, некогда их изучавшего и ныне перечитывающего более внимательно, они приносят не менее труда, чем помощи.
Св. Эдмунд, архиепископ Кентерберийский, в лето спасения 1247, проводил дни и ночи за священными Писаниями, проводя самые ночи без сна, с таким благоговением, что всякий раз, когда он открывал Святую Библию, прежде почтительно лобызал её. О нём сохранилось следующее достопамятное повествование: когда он, находясь в посольстве, ночью читал Святую Библию, как было его обычаем, сон сморил его; свеча упала на книгу и пламя охватило её. Пробудившись, он вздохнул, полагая книгу сгоревшей, стряхнул прилипший к книге пепел и — о чудо — обнаружил кодекс совершенно целым и невредимым.
Св. Карл Борромео непрестанно пребывал в Священном Писании, как в раю наслаждений, и имел обыкновение говорить, что епископу не нужен сад, а что садом его является Святая Библия.
56. И это было убеждение не только древней эпохи Отцов, но и последующих столетий, когда схоластическое богословие уже процветало и крепло. Св. Доминик, доктор священного богословия, часто изучал как Ветхий, так и Новый Завет: в Риме и в других местах он публично преподавал многие его книги: отсюда он был поставлен первым Магистром Священного Дворца; и с того времени это достоинство принадлежало Ордену Проповедников. Послушай автора его Жития, книга IV, глава IV, в простом, но серьёзном стиле: «Поскольку,» говорит он, «без знания Писаний никто не может быть совершенным проповедником, он побуждал Братьев всегда изучать Ветхий и Новый Заветы: ибо вымыслы философов он ставил невысоко; потому Братья, посылаемые на проповедь, носили с собой только Библию и обратили многих к покаянию.»
Тот св. Викентий Феррер, который на памяти наших прадедов, странствуя по Италии, Франции, Германии, Англии и Испании, обратил по меньшей мере сто тысяч человек, носил с собой для проповеди только один Бревиарий и Библию.
Св. Иордан, учёный муж, второй Генеральный Магистр своего Ордена после св. Доминика, когда его проповедники спрашивали, «что лучше — предаваться молитве или изучению Священного Писания,» остроумно ответил по своему обыкновению: «Что лучше — всегда пить или всегда есть? Конечно, как то и другое необходимо попеременно, так подобает молиться и изучать Священное Писание поочерёдно;» и, как говорит свт. Василий Великий: «Пусть чтение следует за молитвой, а молитва — за чтением.»
57. Подобным образом св. Франциск, когда его последователи просили его, дозволил им изучение священных Писаний, однако с тем условием, чтобы не угашался дух молитвы и благочестия.
Священные писатели как перья Святого Духа
58. Наконец, разум убеждает нас в полезности и необходимости Ветхого Завета. Моисей, Давид, Исаия, равно как Пётр, Павел и Иоанн, будучи допущены как бы в собрание ангелов, черпали мудрость из самого источника истины; и, как справедливо говорят блж. Григорий и Феодорит, языки и руки этих священных писателей были не чем иным, как перьями того же Святого Духа, настолько, что они представляются не столько различными писателями, сколько различными перьями одного Писателя: посему та же истина, тот же авторитет, то же благоговение, та же ревность и то же тщание должны быть приписаны Моисею, как и Павлу, или, вернее, Святому Духу, говорящему через Моисея и через Павла; ибо всё, что было Им написано, было написано нам в наставление. Более того, Он заключил всю Свою мудрость, необходимую или полезную роду человеческому, которую Он пожелал сообщить нам из бездны Своего Божества, в обоих Заветах, как Ветхом, так и Новом. Эта книга есть книга Бога, книга Слова, книга Святого Духа, в которой нет ничего излишнего, ничего чрезмерного, но как в разнообразии писателей, так и в разнообразии предметов, и в прекраснейшей гармонии всех её частей, всё согласуется между собой и восполняет и завершает всё это дело Божие; так что, если убрать одну часть, искажается целое. Посему, как философ должен изучать всего Аристотеля, врач — Галена, оратор — Цицерона, правовед — всего Юстиниана, так тем более богослов должен изучать, исследовать и проработать всю эту книгу Бога; и как тот, кто урезает Метафизику, урезает Философию, так и тот, кто урезает Священное Писание, урезает Богословие: ибо как Метафизика даёт Философии её начала, так Священное Писание даёт Богословию его начала. Именно это имел в виду Христос, когда сказал: «Всякий книжник,» то есть всякий учитель, всякий богослов, «наученный Царству Небесному, выносит из сокровищницы своей новое и старое.»
Шесть полезных свойств Ветхого Завета
I. Ветхий Завет утверждает веру
59. Но чтобы представить дело наглядно и перечислить некоторые из наиболее замечательных плодов Ветхого Завета: прежде всего, Ветхий Завет, как и Новый, утверждает веру. Откуда, спрашиваю, мы знаем о начале мира, о творении и о Творце, если не потому, что верою мы познаём, что веки устроены словом Божиим? Каким словом? Тем, что в Бытии, глава 1: «Да будет свет, да будут светила, сотворим человека» и прочее. Откуда мы узнали о бессмертной душе, о падении человека, о первородном грехе, о Херувимах, о рае, если не из той же Книги Бытия, повествующей об этом? Евсевий во всей книге XI «Приготовления к Евангелию» учит, что Платон, которому блж. Августин и все Отцы до него следовали как божественному превыше Аристотеля и всех прочих, — Платон, говорю, почерпнул свои учения о Боге, о Слове Божием, о начале мира, о бессмертии души, о будущем воскресении и суде, наградах и наказаниях — из Моисея. Откуда мы познали Промысл Божий, если не из преемства стольких веков? Откуда мы извлекли знание о распространении народов, царей и царств, о всемирном потопе, о воскресении и надежде вечной жизни, если не из древней истории, из терпения Иова и древних, из непрестанного странничества патриархов? «Верою,» говорит Апостол, «обитал Авраам на земле обетованной, как на чужой, живя в шатрах с Исааком и Иаковом, сонаследниками того же обетования: ибо он ожидал города, имеющего основание, которого художник и строитель — Бог.» И от этого обостряется наша надежда, возвышается наш дух, дабы, памятуя, что ты здесь странник и пришелец, устремляться к небесному отечеству, ничего не желать в этом мире, ничему не дивиться, но всё попирать ногами и почитать за сор, и с св. Иеронимом вечно напевать себе это Сократово изречение: «Я шествую по воздуху и взираю свысока на солнце.» Я восхожу на небеса; я презираю эту землю, более того — само небо и солнце. Я записан наследником и господином не земли, но неба; туда я устремляюсь умом, надеждой, каждой мыслью и воспаряю превыше звёзд; я — гражданин Святых, домочадец Божий, обитатель рая: всё прочее, как низменное, меня недостойное, ничтожное и жалкое, я попираю ногами.
Кто во всём Писании яснее утверждает природу, служение, покровительство и призывание ангелов, чем Книга Товита? Кто определённее утверждает Чистилище и молитвы за усопших, чем Книги Маккавейские? Настолько, что наши нововводители, не видя иного выхода, отчаявшись в победе и будучи уверены, что скорее будут побеждены, нежели победят, доведённые необходимостью до ярости, исключили их из священного канона.
Но с другой стороны, сколь многие ереси ищут себе прибежище в этих книгах? Иудеи на основании того места Второзакония 23:19, «Не отдавай в рост брату твоему, а иноземцу,» упорно утверждают, что им дозволено взимать проценты с христиан. Маги, в защиту магии, ссылаются и приводят в свидетели чародеев Фараона, которые внезапной силой магии превращали змей в жезлы и жезлы в змей, подобно Моисею. В защиту некромантии они ссылаются на волшебницу, вызвавшую Самуила из мёртвых, который поразил Саула истинным пророчеством грядущей смерти и бедствия. В защиту хиромантии они приводят то место из Иова 37: «Он полагает печать на руку каждого человека, дабы все знали дела Его.»
Кальвин из того изречения Давида: «Господь повелел ему (Семею) проклинать Давида,» 2 Цар. 16:10, доказывает (как он полагает), что Бог есть виновник и даже повелитель злых дел; из того места Исхода: «Я ожесточу сердце Фараона, и: Для того Я и поставил тебя, чтобы показать на тебе силу Мою,» он выстраивает неизбежный рок отвержения; рабство воли он утверждает на том основании, что Иеремия помещает нас как глину в руке Божией, как бы горшечника (Иер. 18:6).
Саксонские лютерологи и краснобаи несколько лет назад, на Регенсбургском диспуте, возложили весь вес своего дела — ради отвержения преданий и установления одного лишь Слова Божия как последнего судьи в спорах о вере — на то место Второзакония 4:2: «Не прибавляйте к тому, что я говорю вам, и не убавляйте от того;» и глава 12:32: «Что я заповедую тебе, то только делай Господу; не прибавляй к тому и не убавляй от того.»
Что ты будешь здесь делать, если ты здесь не дома? Как ты выставишь себя на посмешище перед ними, к соблазну Церкви, если здесь споткнёшься, если не будешь читать этого, слышать, изучать, если не будешь часто обращаться к самим источникам? Ибо блж. Августин учит, что это необходимо. Более того, кто не знает, что еврейское цава означает, то есть «Бог повелел Семею» и прочее, тот не избежит сетей Кальвина; но кто знает этот гебраизм, а именно что цава означает устроять, промышлять, располагать и обозначает весь Промысл Божий — как положительный, так и отрицательный, и попустительный, — тот развеет это оружие, как паутину. Подобные гебраизмы я буду часто указывать в отдельных главах, которые вы никогда не поймёте иначе как из еврейского языка.
II. Богатство Ветхого Завета
60. Эта первая польза Ветхого Писания двояка: вторая ей не уступает, а именно: Ветхий Завет гораздо богаче Нового. Обильную этику можно видеть в Притчах, Екклесиасте и Книге Премудрости Иисуса, сына Сирахова: восхитительную политику — в деяниях и судебных и обрядовых законах Моисея, из которых Церковь многое заимствовала, равно как и авторы канонического права; а также некоторые положения гражданского права: пророчества — у Пророков; проповеди — во Второзаконии и у Пророков; и, что касается настоящего предмета, историю от основания мира вплоть до времён Судей, Царей и Христа — вернейшую, стройнейшую, разнообразнейшую и приятнейшую — можно видеть в Десятикнижии.
Существует четвероякий закон: невинности, естественный, Моисеев и Евангельский: первые три и их истории охватываются Пятикнижием. «Бытие,» говорит св. Иероним в Шлемоносном Прологе, «есть книга, в которой мы читаем о сотворении мира, происхождении рода человеческого, разделении земли, смешении языков и народов вплоть до исхода евреев.»
Латинские и греческие историки язычников рассказывают басни о потопе Девкалиона, о Прометее, о Геракле; и во всей мирской истории всё, что было до Олимпиад, полно мрака невежества и вымыслов. Олимпиады же начались либо в начале царствования Иоафама, либо в конце царствования Озии, то есть после трёхтысячного года от сотворения мира и далее: так что за три тысячи лет у вас нет никакой достоверной истории мира, кроме этой единственной — Моисеевой и еврейской. История же воистину есть наставница, путеводительница и свет человеческой жизни, в которой, как в зеркале, можно различить возвышение, падение и закат царств, государств и человеческой жизни, добродетели и пороки, и научиться всякому благоразумию и пути к счастью на чужом примере, будь то удачи или несчастья.
К этому следует добавить, что ни в какой истории, и даже не в Новом Завете, нет столь многочисленных, столь разнообразных и столь героических примеров всякого рода добродетели, как в Пятикнижии и Ветхом Завете.
61. Римляне восхваляют своих славных торговцев славой, чьи восковые тени — то есть их портретные маски — обвивает плющ, в то время как их тела и души лижет и пожирает вечный огонь. Они восхваляют Манлиев Торкватов, которые поразили мечом своих сыновей, сразившихся с врагом вопреки приказу полководца и отца, хотя и одержавших победу, дабы поддержать воинскую дисциплину. Но кто возлюбит Манлиевы приказы? Они восхваляют Юния Брута, мстителя за римскую свободу, первого консула, который своих собственных сыновей и сыновей брата, поскольку они вступили в заговор с Аквилиями и Вителлиями о возвращении Тарквиниев в город, приказал высечь розгами, а затем обезглавить топором: несчастный и бесславный отец с таким потомством. Кто не предпочтёт восхвалить Авраама и Исаака, тех невинных, которые решили скрепить послушание, подобающее Богу, отцовским закланием и жертвоприношением, и мать Маккавейскую, предлагающую себя с семью сыновьями Богу за отеческие законы?
Они восхваляют тройных братьев, Горациев, которые победили тройных Куриациев из Альбы в единоборстве, более хитростью, нежели силой, и перенесли власть над Альбой в Рим. Кто не предпочтёт восхвалить мужество и крепость Давида, который в единоборстве поразил из пращи эту башню из плоти и костей, Голиафа, и утвердил власть Израиля над филистимлянами?
Они восхваляют воздержность Александра, который, победив Дария, не пожелал взглянуть на его пленную жену и прекраснейших дочерей, постоянно повторяя, что персидские женщины — мука для глаз. Кто не предпочтёт восхвалить Иосифа, уже схваченного наедине домогающейся госпожой, бежавшего и оставившего свою одежду, и добровольно бросившегося во всякую опасность темницы, доброго имени и жизни, дабы сохранить свою чистоту?
62. Они восхваляют Лукрецию, целомудренную после насилия, но запоздалую мстительницу за преступление — и самоубийцу: мы же прославляем Сусанну, гораздо более доблестную защитницу как целомудрия, так и жизни и чести.
Они дивятся центуриону Виргинию, который, не будучи в силах вырвать свою дочь Клавдию Виргинию из власти и похоти децемвира Аппия Клавдия, попросив последнего слова с нею, тайно убил её, предпочитая мёртвую дочь обесчещенной. Они дивятся Дециям, отцу и сыну, которые ради римского войска, при торжественном молении через понтификов Валерия и Либерия, обрекли латинских и самнитских врагов вместе с собой подземным богам и запечатлели победу своей смертью. Кто не удивится более Иеффаю-вождю, который ради победы своего народа посвятил единственную дочь-деву и её девство истинному Богу и принёс в жертву ту, которую обещал? Кто не удивится Моисею, обрекающему себя не временной, но вечной гибели ради народа?
63. Они восхваляют военную доблесть и успех Юлия Цезаря, Помпея, Публия Корнелия Сципиона, Ганнибала и Александра. Но насколько более великими были Самсон, Гедеон, Давид, Саул, Маккавеи и Иисус Навин, которые, наделённые не человеческой, но небесной силой и божественным успехом, малым числом обращали в бегство многих, даже могущественнейших; которым солнце, луна и звёзды повиновались как воины и сражались против врага? Кому, спрашиваю, если не разве Феодосию, но скорее Иуде Маккавею и Иисусу Навину, воспел бы ты тот стих?
О чрезмерно возлюбленный Богом, которому из пещер своих Эол выводит вооружённые бури, которому служит небо, и сговорившиеся ветры приходят по звуку трубы.
64. И эти примеры для нас — неизменные побуждения ко всякой высоте добродетели, ко всякой святости и невинности, дабы мы, как их соревнователи, подобно земным ангелам и небесным людям, ходили в Евангельском свете пред очами Божественного Величества, непрестанно взирающего на нас, и служили Ему в святости и праведности. Затем, дабы в наших собственных и общественных бедствиях, в этих бельгийских и европейских бурях, имея, подобно Маккавеям, священные книги единственным утешением, терпением и утешением Писания мы имели надежду, и возвышали свои души, зная, что Бог печётся о нас, и, укреплённые Его любовью и любовью к небесному, ничего не страшились, презирали даже смерть и мучения, и хотя бы мир сокрушился и обрушился, руины поразили бы нас неустрашимых.
Так Апостол во всей 11-й главе Послания к Евреям, примером отцов, замечательной проповедью воспламеняет их к терпению и мученичеству, дабы мерою крови они стяжали блаженную вечность: «Были побиваемы камнями,» говорит он — Моисей, конечно, Иеремия и другие святые Ветхого Завета — «были перепиливаемы, были искушаемы, умирали от меча; скитались в милотях и козьих кожах, терпя недостатки, скорби, озлобления, — те, которых весь мир не был достоин, блуждая по пустыням, и горам, и пещерам, и ущельям земли;» и это, «дабы обрести лучшее воскресение; а потому и мы, имея вокруг себя такое облако свидетелей, с терпением будем проходить предлежащее нам поприще.»
III. Новый Завет невозможно понять без Ветхого
65. Третья польза состоит в том, что без Ветхого Завета Новый не может быть понят: Апостолы и Христос часто цитируют его и ещё чаще на него ссылаются, даже прощаясь в последний раз со Своими учениками. «Вот то, что Я говорил вам,» говорит Он, Лука, последняя глава, стих 44, «что надлежит исполниться всему, написанному о Мне в законе Моисеевом и в Пророках и Псалмах; тогда отверз им ум к уразумению Писаний.»
Более того, Послание к Евреям по одной этой причине является наиболее весомым и наиболее тёмным, потому что оно целиком соткано из Ветхого Завета и его аллегорий.
IV. Ветхий Завет превосходит Новый в аллегорическом богатстве
66. Четвёртая польза такова: поскольку Христос есть цель закона, всё сказанное в Ветхом Завете относится ко Христу и христианам — либо в буквальном, либо в аллегорическом смысле; и в этом Ветхий Завет превосходит Новый, потому что Ветхий повсюду имеет, помимо буквального, аллегорический смысл, а часто также анагогический и тропологический: Новому же почти недостаёт аллегорического. «Отцы наши,» говорит Апостол, 1 Кор. 10:1, «все были под облаком, и все прошли сквозь море, и все крестились в Моисея, в облаке и в море, и все ели одну и ту же духовную пищу, и прочее. Всё это происходило с ними как образы для нас: и написано для нас, достигших последних веков.» Посему тот же Апостол вновь учит, что разумение Ветхого Завета было отнято у иудеев и перешло к нам. «Доныне,» говорит он, «то же покрывало остаётся неснятым при чтении Ветхого Завета, каковое покрывало снимается Христом; но доныне, когда читают Моисея, покрывало лежит на сердце их,» 2 Кор. 3:14.
Ибо Святой Дух, Который сознаёт и предвидит все века, так устроил Священное Писание, чтобы оно служило не одним лишь иудеям, но христианам всех веков. Более того, Тертуллиан в книге «Об одежде женщин», глава 22, полагает, что нет ни одного изречения Святого Духа, которое могло бы быть направлено и воспринято только для настоящего предмета, а не для всякого случая пользы.
Поистине блж. Августин, «Против Фауста», книга XIII, в конце: «Мы,» говорит он, «читаем книги Пророческие и Апостольские для воспоминания нашей веры, для утешения нашей надежды и для наставления нашей любви, согласуя друг с другом голоса; и этим созвучием, как небесной трубою, и пробуждая себя от оцепенения смертной жизни, и устремляясь к почести вышнего звания.»
По этой причине Церковь в священной литургии повсеместно избирает чтения из Ветхого Завета и в священное время поста всегда соединяет Апостольское чтение из Ветхого Завета с Евангелием надлежащим образом, дабы тень соответствовала телу, образ — первообразу. Я сам некогда видел именитых проповедников, которые в своих проповедях в первой части излагали историю или нечто подобное из Ветхого Завета, а во второй — нечто из Нового, к великому стечению народа, одобрению и пользе.
Наконец, не только еретики, но и правоверные мужи достоинства, которые занимаются соборами, делами и судами, перелистывают и изнашивают священные Писания, как древние, так и новые, по древнему обычаю.
Франческо Петрарка рассказывает, что 250 лет назад Роберт, король Сицилии, был столь увлечён словесностью, особенно священной, что сказал ему под клятвой: «Клянусь тебе, Петрарка, что словесность мне гораздо дороже моего царства, и если бы мне пришлось лишиться одного из двух, я бы спокойнее расстался с короной, нежели со словесностью.»
Панормитан рассказывает, что Альфонс, король Арагонский, имел обыкновение похваляться, что даже среди дел своего царства он прочитал всю Библию с глоссами и комментариями четырнадцать раз. Посему нет ничего нового в том, что ныне князья, советники и другие вельможи повсеместно за столом, на пирах и в беседах поднимают вопросы из Ветхого и Нового Заветов; где богослов, если будет молчать, будет сочтён ребёнком: если ответит неловко, будет признан невеждой или глупцом.
V. Образы, примеры и изречения из Ветхого Завета
67. В-пятых, для обилия чтений, диспутов и проповедей Бог устроил так, чтобы из Ветхого Завета можно было извлечь столь великое разнообразие образов, примеров, изречений и пророчеств — не только для веры, но и для всякого наставления в честной жизни. Так Христос побуждает нерадивых к бодрствованию примером Ноя и жены Лота, Лк. 17:32: «Вспоминайте,» говорит Он, «жену Лотову;» и вновь устрашает и поражает упорные умы иудеев, напоминая о Содоме, ниневитянах и Царице Южной. Так Он призывает к покаянию подражателей того богача, погребённого во аде, словами Авраама, говорящего, Лк. 16:27: «У них есть Моисей и Пророки, пусть их слушают.» И Павел говорит, 1 Кор. 10:6 и 11: «Всё это происходило с ними как образы, то есть как примеры для нас; чтобы мы не были похотливы на злое и не были идолопоклонниками,» ни блудниками, ни чревоугодниками, ни ропотниками, ни искусителями Бога, дабы нам не погибнуть, как погибли те, которые при ветхом законе погибли за подобные преступления.
VI. Ветхий Завет как предтеча Нового
68. И отсюда проистекает шестая польза: ибо Ветхий Завет был прелюдией к Новому и свидетельствовал о нём, подобно тому как св. Иоанн Креститель — о Христе Господе: ибо он, подобно Моисею и прочим пророкам, «шёл пред лицом Господа, чтобы приготовить пути Его, дать знание спасения народу Его; просветить сидящих во тьме и тени смертной, направить ноги наши на путь мира.» В знамение чего при Преображении Христа явились Моисей и Илия — и чтобы свидетельствовать о Нём, и чтобы говорить об исходе, который Ему надлежало совершить в Иерусалиме. Ибо кто поверил бы Христу, кто Евангелию, если бы оно не было подтверждено, предречено и прообразовано столькими свидетельствами Отцов, столькими пророчествами, столькими прообразами? Как убедишь иудеев, как приведёшь их ко Христу, если не из пророчеств Моисея и Пророков? Среди политиков, язычников, сарацин и всех вообще людей великое доказательство истины Евангелия, говорит Евсевий, состоит в том, что во всём Ветхом Завете, на протяжении стольких веков, оно было обещано и прообразовано.
По этой причине Христос столь часто взывает к Моисею, Ин. 1:17: «Закон дан чрез Моисея, благодать же и истина произошли чрез Иисуса Христа.» Ин. 5:46: «Есть обвиняющий вас — Моисей: ибо если бы вы верили Моисею, то поверили бы, быть может, и Мне: ибо он писал обо Мне; если же его писаниям не верите, как поверите Моим словам?» Лк. 24:27: «Начав от Моисея и от всех пророков, изъяснял им во всех Писаниях сказанное о Нём.» Посему и Филипп говорит Нафанаилу, Ин. 1:45: «Того, о Ком писал Моисей в законе и пророки, мы нашли — Иисуса.» Ибо согласие обоих Заветов — то есть согласие Моисея и Христа, Пророков и Апостолов, Синагоги и Церкви — приносит великое свидетельство Христу и истине, как повсюду против Маркиона учит Тертуллиан. И в заключение: узнай от самого Моисея, сколь великая и многообразная мудрость здесь обретается.
Раздел третий: Кто и сколь велик был Моисей?
Три сорокалетних периода Моисея
71. Поистине скажу: на протяжении многих тысячелетий солнце не взирало на мужа более великого; с младенчества он воспитывался при царском дворе, как сын царя и предназначенный наследник, обученный всей мудрости египтян в течение полных сорока лет; затем, отказавшись называться сыном дочери фараона, предпочтя страдать с народом Божиим, нежели наслаждаться временным царством и удовольствием греха, он бежал в Мадиам; здесь, пася овец, беседуя с Богом в неопалимой купине, он созерцанием почерпнул всю божественную мудрость в течение полных сорока лет; наконец, избранный вождём народа, он стоял во главе его третий период в сорок лет как верховный первосвященник, верховный полководец, законодатель, учитель, пророк, подобнейший Христу и Его прообраз. «Пророка, — говорит Господь, Втор. 18:15, — воздвигну им из среды братьев их, подобного тебе»; и «Пророка из народа твоего и из братьев твоих, как меня, воздвигнет тебе Господь Бог твой: Его слушайте», — то есть Христа.
Здесь должность показала мужа: когда он вёл три миллиона людей — то есть тридцать раз по сто тысяч — столь жестоковыйных, через бесплодные пустыни в течение сорока лет, питал их небесной пищей, наставлял в страхе и почитании Бога, поддерживал в мире и справедливости, был судьёй и посредником во всех спорах и защищал их от всех врагов.
Добродетели Моисея
72. Подивишься бесчисленным добродетелям Моисея: он был музыкантом и псалмопевцем. Св. Иероним свидетельствует (том III, послание к Киприану), что Моисей составил одиннадцать псалмов, а именно от Псалма 89, заглавие которого «Молитва Моисея, человека Божия», до Псалма 100, который надписан «Во исповедании».
Моисей был удостоен принять от Бога скрижали закона. Моисей имел путеводителем в странствии столп облачный, точнее — архангела, стоящего во главе столпа. В молитве Моисей казался питаемым и живущим подобно ангелу. Намереваясь принять скрижали закона на Синае, он дважды стоял по сорок дней и ночей в посте и беседе с Богом, где и рога света были ему приданы; у входа в скинию он ежедневно доверительно обсуждал с Богом все дела народа. «Раб Мой Моисей, — говорит Господь, Числ. 12:7, — вернейший во всём доме Моём: ибо устами к устам говорю Я с ним, и явно, а не через гадания и образы видит он Господа». Ибо Господь показал ему всё благое, Исх. глава 33, стих 17. Можно назвать Моисея хранителем Божиих тайн, секретарём, говорю, божественной премудрости; и что удивительного, если не оружием Иисуса Навина, а молитвами Моисея был разбит Амалик? И что удивительного, «если не восставал более пророк в Израиле, подобный Моисею, которого Господь знал лицем к лицу»? (Втор. 34:10). Что удивительного, если с помощью и силой Божией, как чудотворец, он едва не опрокинул Египет казнями и знамениями, и Чермное море, низвёл мясо и манну с неба, низверг Корея, Дафана и Авирона живыми в преисподнюю и превзошёл своими великими делами всех и каждого чудотворца?
73. Кто не видит превосходного государственного и домашнего благоразумия наилучшего правителя — в столь великом искусстве управлять столь великим народом, народом медного, нет, алмазного лба? Его замечательное милосердие и попечение о народе проявились как в ревности, которой он предал себя как анафему, искупительную жертву и умилостивление за свой Израиль, так и в той пламенной речи всего Второзакония, которой, призывая в свидетели небо и землю, горние и дольние силы, он побуждал народ к соблюдению Божия закона; так что по праву он сказал: «Для чего, Господи, Ты возложил бремя всего сего народа на меня? Разве я зачал всё это множество или родил его, чтобы Ты сказал мне: Неси их на руках твоих, как нянька носит младенца, и отнеси в землю, которую Ты клятвой обещал отцам их?» (Числ. глава 11, стих 11). Поистине сказал свт. Иоанн Златоуст, беседа 40 на Первое послание к Тимофею: «Подобает епископу быть ангелом, не подверженным никакому человеческому смятению или пороку»; и в другом месте: «Тому, кто берётся управлять другими, надлежит столь превосходить славой добродетели, чтобы, подобно солнцу, затмевать всех прочих, как искры звёзд, своим собственным сиянием». Итак, если епископ, прелат, князь должен быть среди народа как человек среди животных, как ангел среди людей, как солнце среди звёзд — помысли, каков и сколь велик был Моисей, который среди стольких людей более чем достаточно исполнил сие служение, который по суду Божию был найден достойным, более того — призванием и благодатью Божией соделан достойным, который был поставлен не над христианами, а над упрямыми и жестоковыйными иудеями, не просто как епископ, но как первосвященник и князь одновременно.
Смирение и кротость Моисея
И чтобы умолчать о прочем, при столь великой и божественной высоте власти я более всего дивлюсь его глубокому смирению и кротости: часто осаждаемый ропотом народа, клеветой, оскорблениями, отступничеством и камнями, он стоял с невозмутимым и кротким лицом, отмщая за себя не угрозами, а молитвами к Богу, изливаемыми за народ. По праву поэтому Бог прославляет его сим хвалебным словом, Числ. 12:3: «Ибо Моисей был кротчайший человек из всех людей на земле». Откуда столь кроткий? Потому что, великодушно обитая в небе, он презирал все поношения и обиды людей как земные и ничтожные вещи. «Мудрец, — говорит Сенека в сочинении «О мудреце», — удалён на столь большое расстояние от соприкосновения с низшими, что никакая вредоносная сила не в состоянии донести до него своё действие: подобно тому как оружие, брошенное каким-нибудь глупцом в небо и солнце, падает обратно, не достигнув солнца. Думаешь ли ты, что Нептуна можно было бы удержать цепями, опущенными в глубину? Как небесное ускользает от человеческих рук и от тех, кто переплавляет храмы или изваяния, никакого вреда божеству не причиняется, — так всё, что дерзко, нагло или надменно делается против мудреца, предпринимается тщетно».
Моисей и блаженное видение
74. По причине сей кротости многие полагают, что Моисею в сей жизни было даровано видение Божественной сущности; о чём, равно как и о прочем, относящемся к Моисею, подробнее будет сказано при Исх. главах 2, 32 и далее.
Достоверно, что Моисей, умерев, был погребён ангелами на горе Аварим; отчего «никто не узнал его гробницы» (Втор. 34:6). И в этом была причина того, что архангел Михаил спорил с диаволом о теле Моисея, как говорит святой Иуда в своём послании.
Похвалы Моисею из Писания и от Отцов
Наконец, хочешь узнать Моисея? Послушай Сираха, Сир. глава 45: «Возлюбленный Богом и людьми Моисей, память которого в благословении. Он уподобил его славе святых; возвеличил его в страхе врагов, и словами своими укротил чудовищные знамения; прославил его пред лицом царей» — а именно царя фараона (которому Господь сказал о нём, Исх. глава 7, стих 1: «Вот, Я поставил тебя Богом фараону»), — «и дал ему заповеди перед народом Его, и показал ему славу Свою; в вере и кротости его освятил его и избрал его из всякой плоти. Ибо услышал голос его и ввёл его в облако, и дал ему лицом к лицу заповеди, и закон жизни и разумения, чтобы научить Иакова завету Его и Израиля судам Его».
75. Послушай святого Стефана, Деян. глава 7, стихи 22 и 30: «Моисей был силен в словах и делах своих; явился ему в пустыне горы Синай ангел в пламени огня в терновом кусте; сего мужа Бог послал начальником и избавителем рукой ангела, явившегося ему; сей муж вывел их, совершая чудеса и знамения в земле Египетской; сей есть тот, кто был в собрании в пустыне с ангелом, говорившим ему на горе Синай, и который принял слова жизни, чтобы передать нам».
Послушай свт. Амвросия Медиоланского, книга 1 «О Каине и Авеле», глава 11: «В Моисее, — говорит он, — был прообраз грядущего учителя, который будет проповедовать Евангелие, исполнит Ветхий Завет, установит Новый и даст небесное питание народам: отсюда Моисей настолько превзошёл достоинство человеческого состояния, что был наречён именем Бога: „Я поставил тебя, — говорит Он, — Богом фараону". Ибо он был победителем всех страстей, и никакими соблазнами мира не был уловлен, — тот, кто покрыл всё сие обиталище по плоти чистотой небесного образа жизни, управляя умом, подчиняя плоть и укрощая её некой царственной властью; он был наречён именем Бога, к подобию Которого он образовал себя обилием совершенной добродетели; и потому мы не читаем о нём, как о других, что он умер от угасания, но умер словом Божиим: ибо Бог не терпит ни угасания, ни умаления; откуда и прибавлено: „Ибо никто не знает погребения его", — ибо он был скорее восхищен, нежели оставлен, так что плоть его обрела покой, а не погребальный костёр». Здесь свт. Амвросий, по-видимому, указывает на то, что Моисей не умер, а был восхищен подобно Илии и Еноху; о чём я буду говорить в последней главе Второзакония.
Послушай Апостола, Евр. 11:24: «Верою Моисей, придя в возраст, отказался называться сыном дочери фараоновой, лучше желая страдать с народом Божиим, нежели иметь временное греховное наслаждение, поношение Христово почитая большим богатством, нежели сокровища египетские: ибо он взирал на воздаяние. Верою оставил он Египет, не убоявшись ярости царя, ибо он был твёрд, как бы видя Невидимого. Верою совершил он Пасху и пролитие крови, дабы истребитель первенцев не коснулся их. Верою перешли они Чермное море, как по суше, — что попытавшись сделать, египтяне были поглощены».
Послушай мч. Иустина Философа в его «Увещании» или «Наставлении к язычникам», в котором он повсюду учит, что греки почерпнули свою мудрость и познание Бога от египтян, а те — от Моисея. В особенности: «Когда некто, — говорит он, — как вы сами признаёте, вопросил оракул богов, какие люди, преданные благочестию, когда-либо существовали, вы рассказываете, что таков был данный ответ: „Одним лишь халдеям досталась мудрость; евреи же умом чтут Нерождённого Царя и Бога"».
Он прибавляет: «Моисей написал свою историю на еврейском языке, когда буквы греков ещё не были изобретены. Ибо Кадм первым впоследствии принёс их из Финикии и передал грекам. Отсюда и Платон писал в „Тимее", что Солон, мудрейший из мудрецов, возвратившись из Египта, сказал Критию, что он слышал египетского жреца, который говорил ему: „О Солон, вы, греки, вечно дети; старца среди греков нет". И далее: „Все вы юны умами, ибо не имеете в них ни одного древнего мнения, переданного древним преданием, ни какого-либо учения, убелённого временем"». И несколько далее, ссылаясь на Диодора, он учит, что Орфей, Гомер, Солон, Пифагор, Платон, Сивилла и другие, побывав в Египте, переменили своё мнение о множестве богов, ибо именно от Моисея через египтян они узнали, что есть единый Бог, Который в начале сотворил небо и землю. Отсюда Орфей воспел:
Зевс един, Плутон, Солнце, Вакх — одно,
Бог един во всём: зачем тебе дважды об этом реку?
Он же снова: Тебя призываю в свидетели, небо, начало Великого Мудрого,
И Тебя, Слово Отчее, первое, что Он изрёк из уст Своих,
Когда замыслом Своим создал Он мироздание.
Наконец, он прибавляет, что Платон узнал о Боге от Моисея, отчего также назвал Его «то он» (τὸ ὄν), то есть «то, что есть», подобно тому как Моисей именует Его «эхье» (ehyeh), то есть «Который есть», или «Я есмь Сущий». Также от того же источника он узнал о сотворении вещей, о Божественном Слове, о воскресении тел, о суде, о наказаниях нечестивых и наградах праведных, и о Святом Духе, Которого Платон считал мировой душой; ибо он недостаточно понял Моисея, но исказил его в угоду собственным измышлениям, отчего и впал в заблуждения.
И подобным же образом свт. Кирилл, в книге 1 «Против Юлиана», показывает, что Моисей был древнее первейших героев язычников, которых они сами считали древнейшими.
Послушай его учёную хронологию Моисея и язычников: «Итак, нисходя от времён Авраама до Моисея, начнём снова с новых отправных точек отсчёта лет, поставив рождение Моисея первым в исчислении. В седьмой год Моисея, как говорят, родились Прометей и Эпиметей, и Атлант, брат Прометея, а также Аргус всевидящий. В тридцать пятый год Моисея первым воцарился в Афинах Кекропс, прозванный Двуприродным: говорят, что он первым из людей принёс в жертву быка и нарёк Зевса верховным богом среди греков. В шестьдесят седьмой год Моисея, как говорят, произошёл потоп Девкалиона в Фессалии; а также в Эфиопии был попалён огнём сын Солнца, как они утверждают, Фаэтон. В семьдесят четвёртый год Моисея некий человек, именуемый Эллин, сын Девкалиона и Пирры, дал грекам наименование от своего имени, тогда как прежде они назывались греками. В сто двадцатый год Моисея Дардан основал город Дарданию, когда у ассирийцев царствовал Аминта, у аргивян — Сфенел, у египтян — Рамессес; его самого также называли Египтом, братом Даная. В сто шестидесятый год после Моисея Кадм воцарился в Фивах, дочерью которого была Семела, от которой родился Вакх, как говорят, от Зевса. Были также в то время Лин Фиванский и Амфион, музыканты. В то же время Финеес, сын Елеазара, сына Ааронова, принял священство у евреев, по смерти Аарона. В 195-й год после Моисея, как рассказывают, дева Прозерпина была похищена Аидонеем, то есть Орком, царём молоссов; говорят, он вскормил огромнейшего пса по имени Кербер, который схватил Пирифоя и Тесея, пришедших для похищения его жены; когда же Пирифой погиб, явился Геракл и освободил Тесея от смертельной опасности в подземном мире, как они баснословят. В 290-й год Персей убил Диониса, то есть Либера, чья гробница, как говорят, находится в Дельфах близ золотого Аполлона. В 410-й год после Моисея был взят Илион, когда у евреев судил Есевон, у аргивян — Агамемнон, у египтян — Вафрес, у ассирийцев — Тевтам».
«Итого от рождения Моисея до разрушения Трои насчитывается 410 лет».
76. Послушай блж. Августина, книга 22 «Против Фавста», глава 69: «Моисей, — говорит он, — вернейший раб Божий, смиренный в отклонении столь великого служения, покорный в принятии его, верный в сохранении, ревностный в исполнении, бдительный в управлении народом, строгий в исправлении, пламенный в любви, терпеливый в перенесении; который за тех, над кем был поставлен, предстательствовал пред Богом совещающимся и противостоял Ему гневающемуся: да не будет нам судить о таком и столь великом муже злоречивыми устами Фавста, но воистину правдивыми устами Божиими».
Послушай свт. Григория Великого, часть 2 «Пастырского правила», глава 5: «Поэтому Моисей часто входит и выходит из скинии, и тот, кто внутри восхищается в созерцание, вовне теснится делами немощных; внутри он созерцает тайны Божии, вовне несёт бремена плотских людей, подавая пример пастырям, дабы, когда они в недоумении, что устроить вовне, они обращались к Господу через молитву».
Тот же автор, в книге 6 на 1 Цар. главу 3, говорит, что Моисей был столь исполнен Духа, что Господь взял от его Духа и разделил его семидесяти старейшинам народа. Тот же, в беседе 16 на Иезекииля, ставит Моисея выше Авраама в познании Бога. И это не удивительно. Ибо Моисею Бог говорит: «Являлся Я Аврааму, Исааку и Иакову, и имени Моего Адонаи (Иегова) не открыл им», — которое тебе, о Моисей, Я открываю и являю.
Моисей и Христос: девятнадцать параллелей
Притом Моисей был явным знамением и прообразом Христа; и потому, как солнце освещает день, а луна — ночь, так Христос просветил христиан в новом законе, а Моисей — иудеев в ветхом. Посему прекрасно Асканий уподобляет Христа солнцу, а Моисея луне (Мартиненг в «Комментарии на Бытие», том I, стр. 5). Ибо, во-первых, Моисей был законодателем Пятикнижия, Христос — Евангелия; во-вторых, Моисей имел две исключительные встречи с Богом: первую, когда принял первые скрижали закона от Бога на Синае, вторую, когда принял вторые скрижали, и тогда вернулся с сияющим и как бы рогатым лицом. Сии свидетельства дал ему Бог. Два подобных дал Он Христу: первое при крещении, когда Дух Святой сошёл на Него в виде голубя и с неба был слышен глас; второе — когда Он преобразился на Фаворе, и Моисей и Илия засвидетельствовали о Нём, то есть закон и пророки. В-третьих, Моисей совершил изумительные казни и чудеса в Египте: Христос совершил большие. В-четвёртых, Моисей беседовал с Богом, но во мраке, и видел Его сзади; Христос же — лицом к лицу. В-пятых, Моисей услышал от Бога: «Ты обрёл благоволение предо Мною, и Я знаю тебя по имени»; Христос услышал от Отца: «Сей есть Сын Мой возлюбленный, в Котором Моё благоволение; Его слушайте».
78. Послушай Евсевия, книга 3 «Доказательства Евангелия», который из деяний Моисея и Христа составляет дивное противопоставление, многословие которого я сожму в немногое:
1. Моисей был законодателем иудейского народа, Христос — всей вселенной. 2. Моисей отнял идолов у евреев, Христос изгнал их почти из всех пределов мира. 3. Моисей дивными знамениями утвердил закон, Христос ещё большими основал Евангелие. 4. Моисей вывел свой народ на свободу, Христос сбросил иго рода человеческого. 5. Моисей открыл землю, текущую молоком и мёдом, Христос отворил превосходнейшую землю живых. 6. Малым младенцем Моисей, едва родившись, подвергся смертельной опасности от жестокости фараона, приговорившего к смерти младенцев мужского пола иудейского народа; Христос Младенцем, поклонённый волхвами, вынужден был удалиться в Египет из-за свирепости Ирода, избивавшего детей. 7. Моисей в юности прославился учёностью во всех науках; Христос в двенадцать лет привёл в изумление учёнейших законоучителей. 8. Моисей, постясь сорок дней, питался божественным словом; Христос равно сорок дней, не вкушая и не пия, предавался божественному созерцанию. 9. Моисей в пустыне предоставил голодным манну и перепелов; Христос в пустыне насытил пять тысяч мужей пятью хлебами. 10. Моисей невредимо прошёл через воды Аравийского залива; Христос ходил по волнам моря. 11. Моисей простёртым жезлом разделил море; Христос запретил ветру и морю, и наступила великая тишина. 12. Моисей явился на горе сияющим с блистающим лицом; Христос преобразился на горе в ярчайшем облике, и лицо Его воссияло как солнце.
13. На Моисея не могли сыны Израилевы устремить взор очей своих; пред Христом ученики в страхе пали на лица свои. 14. Моисей возвратил прокажённую Мариам к прежнему здравию; Христос омыл Марию Магдалину, отягчённую пятнами грехов, небесной благодатью. 15. Египтяне назвали Моисея перстом Божиим; Христос сказал о Себе: «Если же Я перстом Божиим изгоняю бесов» и т. д.
16. Моисей избрал 12 соглядатаев; Христос также избрал 12 Апостолов. 17. Моисей назначил 70 старейшин; Христос — 70 учеников. 18. Моисей назначил Иисуса Навина своим преемником; Христос возвысил Петра к верховному первосвященству после Себя. 19. О Моисее написано: «Никто не узнал погребения его до сего дня»; о Христе засвидетельствовали ангелы: «Иисуса ищете распятого? Он воскрес, Его нет здесь».
Послушай свт. Василия Великого, беседа 1 на Шестоднев: «Моисей, ещё вися у материнской груди, был возлюблен и угоден Богу; он сам предпочёл претерпеть бедствия и лишения с народом Божиим, нежели наслаждаться временным удовольствием с грехом. Он был пламеннейшим любителем и блюстителем справедливости и правды, жесточайшим врагом нечестия и неправды; в Эфиопии (в Мадиаме) он посвятил сорок лет созерцанию; в восемьдесят лет он увидел Бога, насколько человек может Его увидеть; отсюда Бог говорит о нём: „Устами к устам буду говорить с ним в видении, а не через гадания"».
Послушай свт. Григория Богослова, слово 22, в котором он сравнивает свт. Василия и его брата, святого Григория Нисского, с Моисеем и Аароном: «Кто из законодателей славнейший? Моисей. Кто из священников святейший? Аарон. Братья не менее благочестием, нежели телом; или, вернее, один был Богом фараона, и правителем и законодателем израильтян, и входящим в облако, и созерцателем и судиёй божественных таинств, и строителем той истинной скинии, которая воздвигнута Богом, а не человеком; он был князем князей и священником священников, используя Аарона как свой язык, и т. д. Оба поражали Египет, рассекали море, управляли Израилем, топили врагов, низводили хлеб свыше, попирали воды, указывали путь в землю обетованную. Итак, Моисей был князем князей и священником священников» и т. д.
Послушай св. Иеронима, который в начале своего Комментария на Послание к Галатам учит, что Моисей был не только пророком, но и апостолом, и это — согласно общему мнению евреев.
Послушай Филона, учёнейшего из евреев: «Такова жизнь, таков конец Моисея, царя, законодателя, первосвященника, пророка» (книга 3 «О жизни Моисея», в конце).
Послушай язычников. Нумений, как приводит Евсевий в книге 9 «Приготовления к Евангелию», глава 3, утверждает, что Платон и Пифагор следовали учениям Моисея, и потому что есть Платон, говорит он, как не Моисей, говорящий на аттическом наречии?
Моисей как древнейший богослов, философ, поэт и историк
К сему прибавь Евполема и Артапана, которые (как приводит Евсевий там же, глава 4) говорят, что Моисей передал письменность египтянам и учредил многое иное для общего блага, и за своё толкование Священного Писания был назван Гермесом, и отсюда произошло то, что они почитали его как бога.
Птолемей Филадельф (как свидетельствует Аристей в своём сочинении о 72 Толковниках), выслушав закон Моисея, сказал Деметрию: «Почему ни один историк или поэт не упомянул о столь великом творении?» На что Деметрий ответил: «Потому что сей закон есть закон священных вещей, данный свыше от Бога; и потому что некоторые, попытавшиеся это сделать, устрашённые божественной карой, отступились от своего замысла». И тотчас прибавляет примеры историка Феопомпа и трагического поэта Феодекта, которые я привёл выше.
Диодор, достовернейший из всех историков, говорит мч. Иустин в «Увещании к язычникам», перечисляет шесть древних законодателей и первым из всех — Моисея, которого он называет мужем великого духа и прославленным праведнейшей жизнью, о котором далее говорит: «У иудеев — это Моисей, которого они называют Богом, то ли за дивное и божественное ведение, которое, по его суждению, принесёт пользу множеству людей, то ли за превосходство и могущество, которыми простой народ охотнее повинуется принятому закону. Вторым среди законодателей они называют египтянина по имени Савхнис, мужа замечательного благоразумия. Третьим они называют царя Сесонхосиса, который не только превосходил среди египтян в военных делах, но и обуздал воинственный народ, установив законы. Четвёртым они именуют Бахориса, также царя, который, по их свидетельству, дал египтянам наставления об образе правления и домашнем устроении. Пятым был царь Амасис. Шестым называют Дария, отца Ксеркса, который добавил к египетским законам».
Наконец, Иосиф Флавий, Евсевий и другие передают, что Моисей был первым из всех, чьи писания ныне сохранились или чьё имя упомянуто в сочинениях язычников, кто был богословом, философом, поэтом и историком. Посему почитание Моисея было удивительным не только среди иудеев, но и среди язычников. Иосиф Флавий рассказывает (книга 12, глава 4), что некий римский воин разорвал книги Моисея, и тотчас иудеи сбежались к римскому наместнику Куману, требуя, чтобы он отомстил не за их обиду, а за оскорбление, нанесённое Божеству. Посему Куман казнил воина, осквернившего закон, секирой.
Притом Моисей был древнее и на большой промежуток времени предшествовал всем мудрецам Греции и язычников, а именно Гомеру, Гесиоду, Фалесу, Пифагору, Сократу и тем, кто был старше них, — Орфею, Лину, Мусею, Гераклу, Эскулапу, Аполлону, и даже самому Гермесу Трисмегисту, который был древнейшим из всех. Ибо сей Гермес Трисмегист, говорит блж. Августин (книга 18 «О Граде Божием», глава 39), был внуком старшего Гермеса, дедом которого по матери был Атлант-звездочёт, и современником Прометея, и процветал во времена, когда жил Моисей. Здесь заметь, что Моисей написал Пятикнижие просто, наподобие дневника или летописи; Иисус Навин же или кто-нибудь подобный ему привёл эти летописи Моисея в порядок, упорядочил их и добавил и вплёл некоторые высказывания. Ибо так в конце Второзакония смерть Моисея, поскольку он уже был мёртв, была добавлена и описана Иисусом Навином или кем-либо другим. Равно и похвала кротости Моисея была вплетена не самим Моисеем, а кем-то другим, как представляется, в Числ. 12:3. Равно в Быт. 14:15 город Лаис назван Дан, хотя он получил имя Дан много позже времён Моисея, и потому имя Дан было подставлено там вместо Лаиса не Иисусом Навином, а другим, жившим позже. Равно в Числ. 21 стихи 14, 15 и 27 были также добавлены другим. Подобным же образом смерть Иисуса Навина была добавлена другим в последней главе книги Иисуса Навина, стих 29. Подобным же образом пророчество Иеремии было расположено и приведено в порядок Варухом, как я покажу в предисловии к Иеремии. Равно и притчи Соломона были собраны и упорядочены не им самим, а другими из его писаний, как явствует из Притч. 25:1.
Притом Моисей узнал и воспринял сие частью через предание, частью через божественное откровение, частью через личное наблюдение: ибо то, что он повествует в Исходе, Левите, Числах и Второзаконии, он сам лично видел и совершал.
Притом сие почитание было прославлено и мученичествами, и чудесами. Когда Максимиан и Диоклетиан повелели указом выдать им для сожжения книги Моисея и прочие книги Священного Писания, верные воспротивились, предпочтя умереть, нежели выдать их. Посему многие вступили в славный подвиг за священные книги и стяжали победный венец мученичества.
Когда же Фундан, прежний епископ Алутинский, из страха смерти выдал священные книги и нечестивый чиновник предавал их огню, внезапно с ясного неба хлынул ливень, огонь, поднесённый к священным книгам, был погашен, за ним последовал град, и вся область была опустошена бушующими стихиями в защиту священных книг, как повествуют деяния святого Сатурнина, которые находятся у Сурия под 11 февраля.
Молитва к Моисею
Воззри на нас, молим тебя, святой Моисей, ты, который некогда издали на Синае был зрителем славы Божией, а вблизи на Фаворе — славы Христовой, ныне же лицом к лицу наслаждаешься обеими. Простри руку свою с высоты, направь реки твоей мудрости на нас и помощью, молитвами и заслугами твоими удели нам хотя бы искру того вечного света. Испроси у Отца светов, дабы Он привёл нас, червей Своих, в сии священные пределы Пятикнижия; дай, чтобы в Писаниях Его мы познали Его; дай, чтобы мы любили Его столько, сколько познаём: ибо мы не желаем познавать Его иначе, как чтобы любить Его, и чтобы, воспламенённые любовью к Нему, подобно факелам, мы зажгли и других, и весь мир. Ибо таково знание святых; ибо Он Сам есть любовь наша и страх наш, на Него одного взирают все заботы наши, Ему мы посвящаем себя и всё наше. Наконец, приведи нас ко Христу, Который есть конец твоего закона; да Он Сам направит, благоустроит и доведёт до завершения все наши труды и усилия во славу Того, Кому всякая тварь воздаёт хвалу, — славу, подлежащую возвещению в Царстве Его Церкви, ныне воинствующей, и некогда сладчайше и блаженнейше воспеваемую в победоносном хоре блаженных на небесах, всеми нами, тебе преданными, с тобою, во веки веков, как уповаю. Там мы встанем на стеклянном море, все мы, победившие зверя, «поя песнь Моисея и песнь Агнца, говоря: Велики и дивны дела Твои, Господи Боже Вседержитель; праведны и истинны пути Твои, Царь веков; кто не убоится Тебя, Господи, и не прославит имени Твоего? Ибо Ты един свят» (Откр. 15:3); ибо Ты избрал нас, ибо Ты соделал нас царями и священниками, и мы будем царствовать во веки веков.
Аминь.