Гвиго I

Размышления

(Meditationes)

Глава I. Об истине и мире, и о том, что мир может быть обретён лишь через истину.

Истину надлежит поставить посреди, как нечто прекрасное. Не суди того, кто от неё отшатывается, но сострадай ему. А ты, хотя и желаешь прийти к истине, — почему отвергаешь её, когда тебя обличают в пороках? Посмотри, сколько терпит истина. Говорят пьянице: «Ты — пьяница»; и точно так же — блуднику, гордецу и болтуну. И это — правда. Однако они тотчас впадают в безумие, преследуют и убивают истину в лице её проповедника. Посмотри, сколь почитается ложь. Говорят худшим из людей, рабам всякого порока: «Добрые господа». Они умиротворяются, радуются и почитают ложь в том, кто так говорит.

Без вида и без красоты, пригвождённую ко кресту, — так надлежит поклоняться истине.

Чем благороднее и могущественнее какое-либо творение, тем охотнее оно подчиняется истине; более того, оно могущественно и благородно именно потому, что ей подчиняется.

Временное жалит тебя — отчего же ты не бежишь к иному, то есть к истине?

Истина горше для нас всех прочих бедствий потому, что отдельные бедствия поражают одну или несколько наслаждений, а истина обличает их все разом.

Если бы ты испытал все цвета и всё прочее, что можно испытать посредством глаз, или испытал бы посредством иных телесных чувств, если бы ты пересказал или выслушал все молвы, — какая от того польза? Так же и во множестве того, что ты испытал или слышал.

Ты не можешь ненавидеть кого-либо иначе, как по собственному нечестию. Ибо даже нечестивым желать блага — свойство святых. Надлежит любить лишь истину и мир, от неё происходящий.

Пусть служитель истины любит то, чему служит, и того, кому служит. И когда то же самое ему возвещается другим, пусть принимает с благодарением, как то, что любит.

Пусть любовь будет твоею причиной говорить истину, как причиной врачевания. Если же кто-либо не принимает её, — либо ты сострадаешь ему, либо не любишь его, либо то, что он презирает, почитаешь маловажным, — как если бы больной отверг целительное лекарство.

За истиной следует мир без конца, общий с ангелами; за ложью — труд и скорбь, общие с диаволом. Истина не нуждается в защите — это ты нуждаешься в ней.

Истина горька и неприятна роду твоему сверх всякой меры, и не по её вине, а по их — подобно тому как яркий свет горек для слабых глаз. Смотри же, чтобы ты не сделал её ещё горше, говоря её не так, как должно, то есть не с любовью. Ибо как благочестивый врач, дающий больному целительное, но горькое питьё, смазывает край чаши мёдом, чтобы то, что сладко, было охотно принято, а то, что целительно, легко было проглочено тем же глотком, — так и всё твоё назначение — приносить пользу людям.

Если ты говоришь истину не из любви к истине, а из желания уязвить другого, ты получишь не награду говорящего истину, а наказание злословца.

Посмотри, сколь великое мучение ты претерпишь, когда истинный Свет совершенно откроет тебя самому тебе, — если уже столь мучим тот, кому ты единым словом указываешь на какое-либо из его зол. Ибо тогда откроются помышления сердец.

Ты равно грешишь, когда хулишь другого или когда другой хулит тебя; ибо в обоих случаях ты либо принимаешь истину как зло, либо причиняешь её как зло. Итак, пусть всякий, кто хочет тебя бичевать, схватится за твою жизнь, то есть за истину; пусть ею поражает и мучит тебя.

Истина есть жизнь и вечное спасение. Потому надлежит сострадать тому, кому она не угодна. Ибо в той мере он мёртв и погиб. Ты же, превратный, не стал бы говорить ему истину, если бы не думал, что она для него горька и невыносима. Ибо по себе судишь о других. Но худшее — когда, чтобы угодить людям, ты говоришь истину, которую они любят и которой восхищаются, так же, как сказал бы ложь или лесть. Итак, истину надлежит говорить не потому, что она не нравится, и не потому, что нравится, но чтобы она принесла пользу. Умалчивать же о ней должно лишь чтобы она не повредила, подобно тому как свет вредит слабым глазам.

Хлеб, то есть истина, укрепляет сердце человека, чтобы оно не подчинилось телесным образам.

Блажен тот, чей ум движим или затронут единственно познанием и любовью к истине, а тело движимо единственно самим умом. Ибо так и тело движимо одною лишь истиною. Ведь если в уме нет иного движения, кроме движения истины, и в теле нет иного движения, кроме движения ума, то и в теле не было бы иного движения, кроме движения истины, то есть Бога.

Всё ты делаешь ради мира, к которому путь лежит через одну лишь истину, — а она есть твой противник в сей жизни. Итак, либо подчини истину себе, либо подчинись ей сам. Ибо ничего иного тебе не остаётся.

Бедствие побуждает тебя желать мира. Но ты, ослеплённый, желаешь того, что, пока ты любишь и жаждешь его, делает совершенно невозможным для тебя обретение мира.

Зачем ты вбираешь в себя то, что столь не угодно тебе в другом, а именно гнев? Ты гневаешься, стало быть, потому, что он гневается. Нет, лучше гневайся на себя самого, потому что гневаешься. Если бы гнев поистине был тебе не угоден, ты бы не допускал его, а бежал бы от него. Это достигается единственно хранением мира.

Водоём не хвалится тем, что изобилует водою, ибо она — из источника. Так и с твоим миром. Ибо всегда нечто иное есть причина мира. А потому мир твой столь же непрочен и обманчив, сколь изменчиво то, от чего он происходит. Сколь же ничтожен он, когда происходит от приятности человеческого лица!

Всякий человек желает быть в безопасности. Но безопасность эта тем менее, чем более он может быть потревожен. А потревожен он может быть тем более, чем готовнее те вещи, которые он любит, оказаться иными, нежели он желает. Итак, пусть некто скажет тебе: «Я причиню тебе зло; я отниму у тебя мир. Помыслю или скажу о тебе дурное». Смотри, как ты готов быть уязвлён и потревожен.

Да не будут вещи временные причиной твоего мира, ибо он будет столь же ничтожен и хрупок, как они. Такой мир будет у тебя общим с бессловесными животными; пусть же твой мир будет общим с ангелами, то есть мир, происходящий от истины.

Чем бы ты ни владел и что бы ни любил ради мира и блаженства — презри это, если не хочешь совершенно утратить мир и блаженство.

Мир есть благо той души, в которой он пребывает. Посему его надлежит желать ради него самого, как приятного вкуса. Пусть он будет столь велик в тебе, чтобы ты не исключал даже злых.

«Да не смущается сердце ваше и да не устрашается» (Ин. 14:27). Это и есть истинная Суббота. Её празднует тот, кого нельзя ни прельстить, ни принудить; такой человек владеет собою; такой может подавать милостыню от самого себя — так что, как другой сочтёт полезным, он может гневаться или умиротворяться.

Любовь к временному миру неизбежно порождает тревогу ума. Потому, кто имеет такой мир и любит его, неизбежно лишён мира.

Если ты не завидуешь тем, кто причиняет тебе зло, у тебя будет мир с ними.

Как всё существует через подобие и мир, так через несходство и раздор всё погибает.

Глава II. О спасительном недовольстве собою и о смиренном исповедании грехов.

Начало возвращения к истине — быть недовольным собою во лжи. Исправлению предшествует обличение. Ибо не заботятся изменить то, что не вызывает неудовольствия. А поскольку ты всегда нуждаешься в изменении, ты всегда нуждаешься в недовольстве собою.

Во всём попечении, которое ты несёшь о своём спасении, нет обязанности или врачевства полезнее, чем обличать и презирать самого себя. Потому всякий, кто делает это, — твой помощник. Ибо он делает то, что ты делал или должен был делать, чтобы спастись.

Ты нравишься себе, ибо не разумеешь, что от самого себя не имеешь ничего доброго. От самого себя у тебя — лишь зло. Потому ты не обязан себе никакой благодарностью. Всё зло — от тебя самого. Потому ты обязан великими наказаниями в воздаяние.

Путь к Богу лёгок, ибо идётся облегчаясь; он был бы тяжёл, если бы шли, отягощаясь. Потому облегчай себя до тех пор, пока, оставив всё, не отвергнешь самого себя.

Кто знает себя ничтожным, тот принимает обличения спокойно и смиренно, как собственные суждения. А похвалы отвергает, как не свои суждения.

Когда кто-либо говорит о тебе дурное — если это неправда, то вредит ему, а не тебе, подобно тому как если бы он назвал золото навозом: какой от того вред золоту? Если же то, что говорится о тебе, правда, тебя учат, чего остерегаться. А кто говорит доброе, приносит пользу не тому, кого хвалит, а самому себе. Когда же тебе говорят о тебе хорошее — к чему пересказывать молву, которую ты сам знаешь лучше? Лишь обличай самого себя.

Пусть каждый бежит своих пороков; ибо чужие ему не повредят. Одежда твоя и венец твой — непрестанная ложь, ибо они означают то, чего нет.

Когда некто скорбит о том, что совершил кражу, по причине происшедшего от неё позора, он раскаивается не в краже, но скорбит о навлечённом бесчестии. Он не ужасается и не почитает злом — грешить, но — быть наказанным. Для праведных же грешить и быть наказанным — не разные вещи. Они почитают сам грех тягчайшим наказанием и потому считают, что никакое беззаконие не может остаться безнаказанным, ибо беззаконие греха само по себе есть великая кара, и ничего худшего нельзя причинить человеку. И по этой причине они полагают, что его надлежит избегать и бежать от него более всех зол, даже если бы из него не воспоследовало никакого иного зла.

Если тебе надлежит кого-либо ненавидеть, не ненавидь никого так, как самого себя. Ибо никто не причинил тебе столько вреда.

Если ничто не исправляется прежде, чем будет обличено, то кто не желает быть обличённым, не желает быть исправленным. Ибо написано: «Кто ненавидит обличение, тот невежда» (Притч. 12:1); «Кто внимает обличению, тот приобретает разум» (Притч. 15:32).

Об исповеди.

Не было бы мытарю никакого возвращения ко спасению, если бы он не исповедал смиренно то, что фарисей надменно бросал ему в лицо.

Лишь в том ты праведен: если признаёшь и объявляешь, что заслуживаешь осуждения за грехи свои. Если назовёшь себя праведным — ты лжец и осуждён Господом, Который есть истина, как противник Его. Назови себя грешником, чтобы, будучи правдивым, ты согласовался с Господом, Который есть истина, и был освобождён.

Великим свойственно ходатайствовать за исповедующихся, чтобы им было прощено; но ещё более великим — с благосклонностью молить и за тех, кто ещё не осознаёт своей вины, чтобы осознали, и за тех, кто не исповедуется, — либо по стыду, либо потому, что любят свою вину, — чтобы исповедались.

Всякая разумная душа, желая отмстить за себя, причиняет другому то, чего сама для себя страшится, что ненавидит и что почитает злом. Но ничего она не хватает для мщения охотнее, чем истину, и никакого зла не причиняет с большей яростью. Потому ничего она не ненавидит более, чем слышать истину о самой себе. Ибо то, что противник говорит о другом, таково, что если тот, кому это сказано, смиренно признает это, он может заслужить вечное спасение. Ибо кто называет прелюбодея прелюбодеем, тот говорит ему как зло то, что сам прелюбодей должен бы свободно исповедать для своего спасения. Итак, пусть он охотно примет это и обращает внимание не на то, с каким намерением сказано, а на то, что ему сказано.

Кто поистине любит не казаться, а быть правдивым, и поистине страшится не казаться, а быть лжецом, — тот, как только сознает, что солгал, тотчас опровергает себя, и никакие поношения или убытки не отвращают его от этого. Ибо правдивый предпочитает умереть, нежели жить лжецом, — если вообще лжец живёт, ибо написано: «Уста лживые убивают душу» (Прем. 1:11).

То, что ты желаешь скрыть, то есть грех свой, — осуди его, и более не будет того, что тебе нужно скрывать. Ибо ты можешь его изгладить, но не можешь скрыть. Ибо нет ничего сокровенного, что не открылось бы, и тайного, чего не узнали бы. Зачем же ты предпочитаешь утаить болезнь, а не исцелить её? Как ты охотно показываешь болезни своего тела другим, чтобы они сострадали, и если они не хотят верить, считаешь себя несчастным, и боль возрастает, и ты даже гневаешься, — так поступай и с болезнями души своей.

Глава III. О чувственных удовольствиях и низменных наслаждениях.

Рассмотри два опыта: принятия и извержения. Что делает тебя более блаженным — то, что ты испытываешь через первое, или через второе? Первое обременяет бесполезным, второе — облегчает. Рассмотри, какая от каждого польза. Вот что значит всё поглотить через опыт. Никакой дальнейшей надежды не остаётся. Так обстоит и со всем чувственным. Посмотри же, какое блаженство всё подобное, будь то в надежде или в действительности, произвело в тебе, и суди о будущем сообразно с этим. Помысли, говорю, о прошлых благополучиях — и так суди о будущих. Всё, на что ты надеешься, погибнет. А ты — что тогда? Люби и уповай на то, что не проходит.

Ты хочешь расписывать красками дерево, обречённое на сожжение, когда желаешь, чтобы было прекрасно то, что потребляешь, — будь то яства или одеяния. Ты нуждаешься в одежде против холода, а не в том или ином цвете; так же в пище — против голода, а не в том или ином вкусе.

Скотское наслаждение происходит от телесных чувств; дьявольское — от всякой гордыни, зависти и обмана; философское — от познания творения; ангельское — от познания и любви к Богу.

То, что среди преходящих удовольствий доставляет наибольшее наслаждение, — то и наиболее смертоносно.

Столь же безрассудно или ещё безрассуднее — гнаться за тем, что ты сам создал, и склонять душу к тому, что разрушаешь, то есть к вкусам и иным чувственным вещам.

«Собрал их из стран» — то есть, исторгая святые души от вкусов, запахов и плотских прикосновений, Он собирает их в Себя.

Так люди пытаются создать истинное наслаждение или блаженство, словно его либо не существует, либо его можно создать, тогда как оно одно только истинно существует, но никоим образом не может быть создано. Пытаться же это — значит творить себе блаженство и бога, и полагать, что блаженства нет и что Бога нет.

Посмотри: если бы все люди, оставив всё прочее, чем заняты, целиком отдались единому цвету или единому вкусу, сколь жалки, безобразны и неразумны они были бы. Столь же жалки они и ныне, когда предаются столь многим и разнообразным качествам вещей. Ибо множество тварей или все твари вместе — не более наш Бог и наше спасение, чем любая одна из них.

Когда мы радуемся тому же, чему и бессловесные животные, — то есть похоти, как псы, чревоугодию, как свиньи, и прочему, — душа наша становится подобной их душам, и мы не содрогаемся. А между тем я предпочёл бы иметь тело пса, нежели его душу. И однако, если бы тело наше перешло в столь великое подобие с телом пса, в сколь великое подобие с душой пса переходит наша душа через похоть, — кто бы вынес нас? Кто не ужаснулся бы? Лучше и терпимее было бы, если бы тело наше превратилось в зверя, а душа пребывала в своём достоинстве, то есть в образе Божием, нежели чтобы, при сохранении человеческого тела, душа стала звериной. И это превращение тем более ужасно и достойно оплакивания, чем более душа превосходит тело. Потому говорит Давид: «Не будьте как конь, как лошак несмысленный» (Пс. 31:9). Ибо не должно думать, что это сказано о телесном подобии, дабы не было смешно.

Приготовлять что-либо, будь то пищу или питьё, единственно для того, чтобы оно доставляло больше наслаждения, — значит содействовать диаволу в нашей погибели и острить меч, чтобы он легче и глубже проник в наше нутро. Ибо чем более мы наслаждаемся этим, тем тяжелее и глубже мы уязвляемся.

Глава IV. О тщетных страхах, печалях и мучениях сынов века сего, проистекающих из вожделения и любви к вещам тленным.

Человек добровольно запутывает себя в любви к телам и суете, но, волею или неволею, мучим страхом и скорбью об их гибели — будь то когда отнимаются сами тела, будь то когда он сам подвергается поношению. Ибо любовь к тленному подобна источнику бесполезных страхов, скорбей и всех тревог. Потому Господь избавляет бедного от сильного, разрешая его от уз мирской любви. Ибо кто не любит ничего тленного, тому нет места, где бы какой-либо властитель мог уязвить его, и он совершенно неуязвим, ибо любит лишь неуязвимое так, как надлежит любить.

Если бы кто-нибудь остриг все волосы на твоей голове, он не причинил бы тебе боли, кроме как касаясь тех, что ещё прикреплены к коже. Так и тебе ничто не причиняет боли, если только не касается того, что вожделением укоренилось в тебе. И чем многочисленнее и любимее эти вещи, тем многочисленнее и мучительнее скорби, которые они породят.

Либо угаси вожделение совершенно, либо приготовься к смятению — то есть к тому, чтобы страшиться и скорбеть о том, о чём не должно.

Душа человеческая мучится в самой себе до тех пор, пока может быть мучима, то есть пока любит что-либо помимо Бога. Ибо Бога она не может утратить против своей воли. Оставить Его она может, но утратить — нет. Ибо никто не терпит ущерба иначе, как от самого себя.

От скольких привязанностей к вещам — которые погибли бы для тебя или ради которых ты сам погиб бы — Господь тебя освободил, от стольких же страхов, скорбей и мук Он тебя избавил.

Пока образы или формы тел, прилепляясь к которым ты оскверняешься, погибают (подобно слогам в свои сроки, когда Бог ведёт мелодию), ты мучишься. Ибо соскабливается ржавчина, которая наросла.

Нет для тебя ничего более трудного, чем не трудиться, то есть презирать всё то, из чего рождаются труды, а именно — всё изменчивое.

Посмотри, сколь великое множество рода твоего трудилось ради мира, и они не только не достигли его, но вдобавок потеряли самих себя. Ты же, если приложишь усердие, приобретёшь несравненно более того, ради чего все трудятся или трудились.

Безрассудное смятение души — это и есть само страдание. Оно почти всегда охватывает тебя, когда Бог разрушает причины твоей смерти — то есть то, к чему ты неправедно прилепился, — дабы, оставив это, ты жил.

Ты постыдно любишь служанку, то есть тварь; потому и мучишься столь сильно, когда господин её, то есть Бог твой, поступает с нею, как Ему праведно угодно.

Ты прилепился к одному слогу великой песни; потому ты смущаешься, когда премудрый певец продолжает своё пение. Ибо у тебя отнимается слог, который ты один любил, и на смену ему приходят другие в своём порядке. Ибо Он поёт не для тебя одного, и не по твоей воле, а по Своей. И слоги, следующие за ним, враждебны тебе лишь потому, что вытесняют тот, который ты неправедно любил.

Что слог в песне, то каждая вещь занимает в пространстве или времени в ходе мира. Потому ты будешь мучим, ибо прилепился к низшему, а оно проходит в своём порядке, как слоги в песне.

Всё то, что именуется бедствиями, не есть бедствия, кроме как для нечестивых, то есть для любящих тварь вместо Творца.

Если бы такой-то или такой-то трудился ради Бога столько, сколько трудится ради мира, день его рождения праздновался бы как день мученика.

Как от льда — холод, так от любви к временному бесполезный страх вторгается в душу, а с ним и все прочие бедствия. Удали от себя всё то, что является причиной страха, как удалил бы причины холода. Удали, говорю, не из места, а из души. Ибо страшиться надлежит лишь того, что можно и должно избежать, а именно — греха. И всё, что благо избежать, можно и избежать с помощью Божией, — а именно беззакония.

Посмотри, сколь ты во власти людей, чтобы быть потревоженным и мучимым. Сколь легко им хулить тебя словами или мнением помысла, столь же легко и потревожить тебя. Что же? Если ты не нравишься им — ты смущаешься. Стало быть, ты в их власти. Совершает ли кто-нибудь это или нет, ты всё равно открыт расположением своего ума. Если ты не нравишься им в добром — это вредит им, а не тебе. Трудись тогда изменить их сердца, а не своё добро. Если ты не нравишься им в дурном — само это неудовольствие не вредит тебе, напротив, приносит пользу, — но вредит тебе само твоё зло.

Мученики говорят Богу: «За Тебя умерщвляют нас всякий день» (Пс. 43:22); ты говоришь каким угодно ничтожным вещам: «Из-за вас я смущаюсь весь день».

Обуздай и собери себя отовсюду, чтобы круговорот изменчивых вещей не застал тебя среди них и ты не был мучим.

Каким бы образом ты ни мучился — будь то от страха, гнева, ненависти или какой бы то ни было скорби, — приписывай это лишь самому себе, то есть собственному вожделению, неведению или нерадению. Если же кто-либо хочет причинить тебе вред, приписывай это его вожделению. Рана твоя и боль твоя — свидетельство твоего греха: а именно, что ты любил нечто уязвимое, оставив Бога.

Когда повреждаются зрелища, которые ты любишь, ты скорбишь. Приписывай это себе и своему заблуждению, ибо ты прилепился к уязвимому. Ибо человек столь привык обращать всякое зло на другое, что если споткнётся о камень или обожжётся огнём, дерзает хулить и проклинать самые творения Божии — которые, если бы не действовали так, по праву были бы порицаемы как бессильные и мёртвые, вместо того чтобы человеку оплакивать бедственность собственной немощи.

Хотя кормилица знает, что малое дитя обрадуется, получив воробья, она тем не менее весьма страшится, как бы он не получил его, и тем более, чем более полагает, что он обрадуется. Конечно, все люди желают, чтобы они сами и те, кого они любят, радовались. Почему же кормилица не только не желает этого ребёнку, но даже оберегает его от этого, как от великого зла? Конечно, она хочет, чтобы он радовался. Почему же она отнимает то, от чего, как знает, он получит радость? Не потому ли, что она предвидит грядущую скорбь, причиной которой, как она знает, является сия радость? Ибо она наверняка знает, что скорбь, которая затем поразит душу ребёнка, будет тем тяжелее, чем сильнее была предшествовавшая радость, измеряя величину будущей скорби по величине нынешней радости. В сём деянии что иное внушает сия женщина, как не то, что все те радости, за которыми следуют рыдания, надлежит избегать как чумы и яда? И надлежит обращать внимание не на то, какую сладость они содержат в настоящем, пока они есть, а на то, какую горечь они порождают в нас, когда уходят. Таковы все временные радости. Почему же я с той же благоразумной осторожностью не избегаю владения виноградником, лугом, просторным домом, полем; почему не золота и серебра, почему не людских мнений и похвал и прочего подобного? О, кто даст одряхлевшему, но всё ещё неразумному дитяти — то есть всему роду человеческому, по всему миру рассеянному, — некую великую, некую премудрую кормилицу, которая с таким попечением и заботливостью отнимала бы у него или отзывала бы его от тех радостей, которые суть семена будущих скорбей? Но откуда столь великий стон слёз по всему миру, как не оттого, что сия благочестивейшая и могущественнейшая кормилица никогда не перестаёт — будь то Сама или иначе — отнимать у рода человеческого или не давать ему причины скорбей, то есть временное, — как отнимают воробья у ребёнка.

Глава V. О вожделении, любви и похвальбе вещами мирскими и преходящими, и о том, как истинное страдание не устраняется этим, а лишь умножается.

Двумя способами, когда две вещи равны, одна может стать больше другой: либо собственным возрастанием, либо умалением соседки. Этим последним способом все князья и власти века сего либо радуются, либо стремятся превзойти всех прочих — именно через унижение и умаление других, а не через собственное возвышение или приращение тела или ума. Ведь ни тела их, ни умы никоим образом не улучшаются; но им кажется, что они преуспели и возросли, потому что другие ослабели и умалились. А если бы всё было столь умалено, что обратилось бы в ничто, — в чём бы от этого возросла твоя душа или тело?

Как тот, кто хочет делать кирпичи, подготавливает площадку, где он расположит их на время — не для того, чтобы они оставались там, но чтобы, высохнув, были перемещены в другое место; и таким образом та площадка приготовлена не для каких-либо определённых кирпичей, но равно для всех, которые будут сделаны, — так Бог создал это место обитания человеческого для сотворения людей и перемещения их в иное место по завершении их срока. И как горшечник убирает одних, чтобы вновь сделанные заняли их место, так Бог смертью, как бы перемещением прежних, приготовляет место для тех, кто придёт за ними. Посему глуп и безумен тот, кто прилепляется к площадке любовью сердца и не помышляет скорее с тревогой о том, куда ему предстоит быть перемещённым. И не должно казаться кирпичам несправедливым или жестоким, когда их перемещают, — ведь они и были положены с этим намерением. И не покажется это таковым никому, кроме тех, кто не помышляет о том, что им необходимо будет быть перемещёнными, — кто безумным вожделением присваивает себе как собственное то, что общее и никому не принадлежит, но назначено сообща для бесчисленных будущих обитателей. Узри в том же предмете иное безумие, ничуть не меньшее: хотя эти кирпичи почти все одного размера, едва ли хоть один из них довольствуется пространством лишь одного; напротив, выбросив или разбив столько кирпичей, сколько может, каждый присваивает место многих себе одному.

Что ты думаешь о том, кто всё своё внимание и время посвящает подпиранию дома, который невозможно подпереть теми средствами, что имеются в распоряжении, — средствами, которыми вообще ничего нельзя подпереть, — или если бы и можно было, сами подпорки нуждаются в стольких же иных подпорках, сколько и дом, который ими подпирается; а те подпорки — в стольких же, и так до бесконечности? Жизнь сия — дом; подпирающий — ты; подпорки — вещи временные, которые никогда не пребывают в одном и том же состоянии и не могут ни подпирать, ни быть подпёрты.

Кто просит долгой жизни, просит долгого искушения. Ибо «искушение есть жизнь человека на земле» (Иов 7:1).

Чего Бог не возлюбил в Своих друзьях или сродниках — то есть власти, знатности, богатства, почестей, — того не люби и ты в своих.

Ты ешь западни, пьёшь западни, облачаешься в западни, спишь на западнях; всё — западня.

Ты — изгнанник по любви, по наслаждению, по привязанности, — а не по месту. Ты — изгнанник в области тления, страстей, тьмы, неведения, злых любовей и ненавистей.

Сколь бы ты ни любил себя — то есть сию временную жизнь, — столь же по необходимости ты должен любить преходящее, ибо без него ты не можешь существовать. И наоборот — сколь ты презираешь сию жизнь и её подкрепления.

Тебе тяжело, что ты потерял то или это. Не ищи же терять. Ибо ищет потерять всякий, кто любит и приобретает то, чего нельзя удержать.

Вся беда в этом. Всякий любит нечто главное, к чему всегда обращено его внимание. А ты — что? Вот, все, словно обретя сокровище, хватают по частям мир — каждый к своей части устремлён, — или же разрываются между многими, как пёс, поставленный между двумя кусками мяса, не зная, к которому прежде подойти, боясь потерять другой.

Если бы вещи, которым ты доверяешь или которыми услаждаешься, делали с собой то же, что делают, — ты бы осмеивал их как безумных или, вернее, оплакивал бы как погибших. А если все столь безумны, неужели когда-нибудь для тебя хорошо быть безумным? Если ты терпишь себя столь нечистым, почему не другого? Скольким бедствиям подвержены вещи, которые ты любишь, стольким же подвержен и ум твой.

Кто любит то, что любить не должно, — жалок и глуп, даже если ни он сам, ни оно никогда не погибнет. Ибо разве идолопоклонник жалок только потому, что погибнет то, чему он поклоняется? Значит, он не был бы жалок, если бы оно не погибло? Конечно, и при сохранности своего идола поклонник несчастнейшим образом жалок, хотя бы тело его было невредимо и он был исполнен временных благ.

Не невзгоды делают тебя несчастным; они показывают и учат, что ты уже был таковым. Благополучие же ослепляет душу, прикрывая и умножая несчастье, а не устраняя его.

Смотри, как душа пленяется вещами телесными и, будучи пленена, мучится — как, например, в ребёнке. Ведь она пленяется при виде воробья и, получив его, подвержена стольким бедствиям, скольким и сам воробей. Но как она безопасна, пока не пленена подобными вещами? Ведь то, что ей нравится, удерживает её, дабы она могла быть наказана невзгодами.

Получив корабль, мы носились ветрами, дабы радоваться или скорбеть от чередования встречающихся образов.

Как может человек не хвалиться и не гордиться своей силой или красотой, когда он хвалится даже своей немощью и уродством? Ведь он хвалится, если скачет на коне, или если его уродство прикрыто изяществом одежд, — тогда как, казалось бы, скорее он мог бы хвалиться, если бы сам нёс коня собственной силой, или хотя бы не нуждался в нём, и если бы сам украшал одежды своим сиянием, или хотя бы не нуждался в их украшении. Ибо сии и подобные им вещи свидетельствуют о его нужде и уродстве.

Как охотно выставлял бы человек свою собственную красоту, если бы имел её, коль скоро он столь охотно выставляет чужую — а именно в одеждах, будь то меховых или каких-либо иных!

Не менее следует скорбеть о том, кто радуется приобретению временных вещей, чем о том, кто печалится об их утрате. Ибо оба мучимы горячкой, то есть любовью к миру.

Глава VI. О бесполезном и низком стремлении к похвалам, славе и людскому одобрению.

Если бы ты хорошо знал природу и силу человеческого мнения или благоволения, ты никогда бы и в малейшей степени не трудился ради них, не радовался бы и не печалился. Ибо они ничего не приносят тому, на кого обращены, — подобно тому как цвета и прочие формы тел или вещей, в которых пребывают, искажают их, но самим им ни пользы, ни вреда не причиняют. Ибо какая польза солнцу или луне от того, что язычники считали их богами? Или какой вред им от того, что ты признаёшь их творениями? А если бы ты полагал их навозом, какой бы им от этого был вред? Посему исследуй природу и силу этих вещей так же, как ты исследовал бы природу той или иной травы или дерева. С Божией помощью ты легко сможешь это сделать и по этому мерилу измерить все прочие мнения и благоволения.

В том ты познаёшь, что принадлежит одному лишь Богу: что будучи оказано какой бы то ни было вещи, оно ничего не приносит — таково знание, благорасположенная любовь, страх, благоговение, восхищение и прочее. Ибо сам тот факт, что они ничего не приносят тому, кому оказываются, показывает, что они принадлежат Тому одному, Кто ни в чём не нуждается. Ведь если бы быть хвалимым, или познанным, или предметом восхищения было полезно, кто бы ежедневно не нанимал работников, которые непрестанно являли бы ему это, дабы он мог преуспевать без остановки? Какая мать не доставляла бы этого своим детям беспрерывно? Кто бы денно и нощно не именовал свои одежды, имения, скот и себя самого добрыми, дабы таким образом, хваля, делать их лучше?

Итак, ничего из этого не приносит пользы тому, на кого обращено. Но кто оказывает это, оказывая, становится либо хуже, либо лучше. Если он любит, или восхищается, или боится того, чего должно, — он становится лучше; если же того, чего не должно, — он, несомненно, становится хуже. Подобным образом и в прочем. Сколь же милосерд Господь, Который ничего не требует от нас для Своей пользы и считает, что мы весьма Ему служим, если всегда делаем то, что полезно нам самим.

Как ты взвешиваешь природы корней, трав и прочих вещей, так взвешивай природу мнения, благоволения, похвалы и порицания.

Любовь каждого отдельного человека принадлежит всем. Ибо каждый должен любить всех. Посему тот, кто желает, чтобы эта любовь оказывалась особенно ему, есть грабитель и тем самым делается виновным пред всеми.

Вот, соединённый с этим телом, ты уже был достаточно жалок, ибо был подвержен всем его порчам вплоть до укуса блохи или чирья. Но этого тебе было мало. Ты соединил себя с иными вещами, как бы с телами: с мнением людей, с восхищением, любовью, почётом, страхом и тому подобным, — и как от повреждения тела, так и от повреждения всего этого ты страдаешь болью. Ты сам приложил дрова, которыми горишь. Ведь ранена честь твоя, когда тебя презирают; так и в прочем. Подобным же образом помышляй и о телесных формах.

Тем же пороком, которым тот или иной человек презрел тебя, тем же пороком ты, как малодушный, скорбел о том, что был презрен, — а именно гордостью. И тем же пороком, которым он отнял у тебя, тем же пороком ты скорбел об отнятом — а именно любовью к тленному.

Если ты не презришь всё, что люди могут сделать — противодействуя или помогая, — ты не сможешь презреть их чувства, то есть их ненависть или любовь; а следовательно, и их добрые или худые мнения.

Смотри, как ты продаёшь любовь и прочие движения души своей за мелкие монеты, как вино в кабаке. И снова — наблюдай, как ты покупаешь мнения и любовь и прочие движения или влечения человеческих душ за мелкие монеты, как вино в кабаке.

Этот человек отдал за похвалы всё своё имущество; тот — за наслаждение чрева и горла. Кто из них поступил хуже? Этого я не знаю, но знаю, что одним двигало свиное наслаждение, а другим — диавольское.

Ты хочешь, чтобы люди любили тебя? Конечно — чтобы они помогали мне, то есть этой моей жизни. Значит, потому, что ты чувствуешь себя немощным и готовым поддаться их насилию. Как если бы ты сказал: если люди захотят — я умру, если захотят — буду жить. Что ложно. Ибо ты непременно умрёшь, хотят они того или нет. Ведь что ты сделаешь, чтобы не умереть? Значит, ты желаешь, чтобы люди думали о тебе великое или доброе, дабы они любили или боялись тебя. Любили же или боялись, дабы помогали или хотя бы не вредили тебе. Напротив, ты боишься или гнушаешься того, чтобы люди думали о тебе низкое или злое, дабы они не возненавидели или не презрели тебя, или не повредили тебе, или хотя бы не перестали помогать. Но это — по причине немощи, которую ты стяжал, удалившись от Бога и прилепившись к непостоянному и немощному, и опёршись на него. Ибо если бы ты не чувствовал их ничтожности и немощи, ты бы не страшился за них и не скорбел. Но ты страшишься за них и скорбишь, а именно когда они погибают или отнимаются. Значит, ты познаёшь их ничтожность и немощь. Посему ты не можешь выставить совершенно никакого оправдания тому, что любишь их или опираешься на них. Поистине удивительно — чувствовать немощь чего-либо и всё же опираться на это, знать ничтожность и всё же любить или удивляться. Итак, когда ты по этой причине скорбишь или страшишься, ты обнаруживаешь в себе два свойства, которые, казалось бы, не могут сосуществовать, — а именно что ты и знаешь и чувствуешь их немощь и ничтожность, и всё же любишь их и опираешься на них. Ибо если бы одного из двух не было в тебе — то есть если бы ты либо не любил их, либо не знал их ничтожности, — ты никоим образом не скорбел бы при их гибели.

Глава VII. Об истинной похвале праведных и порицании нечестивых, и о том, кто заслуживает или не заслуживает похвалы.

Будь таким, кого можно похвалить; ведь по праву не хвалится никто, кроме доброго, — а таковым не является тот, кто жаждет похвалы; следовательно, он не хвалим. Итак, когда ты угождаешь своему хвалителю, ты угождаешь уже не своему хвалителю; ведь хвалим уже не ты, раз ты столь тщеславен.

Когда говорят: «Как он добр, как праведен», — хвалят того, кто таков, а не тебя, который таковым не является; более того, ты немало и порицаем, будучи столь злым и столь неправедным. Ибо похвала праведного есть порицание неправедного. Следовательно — твоё порицание как неправедного. Итак, когда ты рукоплещешь хвалителю праведного, ты рукоплещешь своему вернейшему хулителю, ибо ты неправеден. Ведь не праведен тот, кто считает себя праведным, — даже младенец одного дня.

Кто радуется похвалам, теряет похвалы. Если ты любишь похвалы, не ищи быть хвалимым, — то есть если ты хочешь быть хвалимым, не желай быть хвалимым. Ибо не может быть истинно хвалим тот, кто желает быть хвалимым. Хвалим тот, чьи добрые дела провозглашаются. Но тот, кто желает быть хвалимым, не только лишён всякого блага, но сверх того преисполнен великого и диавольского зла, а именно — великого высокомерия. Следовательно, он не хвалим. Праведный же, напротив, всегда хвалим; никакое порицание его невозможно. Ибо порицание есть осуждение зол; а чего праведный не имеет, того нельзя ему вменить, и потому он не может быть порицаем. И повсеместно — всякая похвала праведных есть порицание неправедных, и всякое порицание неправедных есть истинная похвала праведных. Когда же кто-либо хвалим за нечто доброе, это приносит пользу не хвалимому, а хвалящему.

Кто-то хвалит тебя за святость — он устремляется ввысь. Ибо то, что ему угодно, выше тебя, то есть святость. Но если ты любишь его не как того, кому угодна святость, — тогда ты устремляешься вниз.

Кто скорбит или гневается, потеряв нечто временное, тем самым показывает, что он заслуживал это потерять. Подобным образом, кто гневается или скорбит, получив оскорбление, тем самым обнаруживает, что он заслуживал его. Ибо он желал бы быть хвалим ровно настолько, насколько не желал быть оскорблённым.

Ты скорбел, что тебя презрели или ни во что поставили; тем самым ты обнаруживаешь, что заслуживал быть презренным и ни во что поставленным, и что потому это было справедливо. Ибо если бы ты не заслуживал быть презренным и ни во что поставленным, ты никогда не страшился бы и не скорбел о том, что тебя презирают или не ставят ни во что. Ведь именно этим одним, или преимущественно этим, ты и заслуживаешь быть презренным и ни во что поставленным — что ты этого страшишься или скорбишь. Словом, никто не боится быть сочтённым ничтожным или быть презренным, кроме того, кто ничтожен и достоин презрения.

Глава VIII. О тех, кто желает быть предметом почитания и восхищения, и о том, как человек через это желание уподобляется диаволу и делает себя идолом для других.

Истинно поклоняется Богу лишь тот, кто истинно устремляется к Богу чувством страха, любви, чести, благоговения и восхищения. Ибо это одно есть истинное и совершенное поклонение. Посему всякий, кто оказывает это чему-либо иному, нежели Богу, есть истинный идолопоклонник. А кто желает, чтобы это оказывали ему самому, — чьё, если не диавола, место он поистине занимает, — того, кто всеми способами стремится вырвать это у людей? И так все жалобы людей сводятся к тому, что либо гибнут или отнимаются у них боги их, то есть творения, которым они оказывали это истинное и божественное поклонение, либо к тому, что такое поклонение не оказывается им самим.

Смотри же, сколь велико ещё идолопоклонство, царствующее в тебе и во всём мире.

Никакая вещь не должна желать быть любимой как благо, если только самим тем, что она любима, она не делает своего любящего блаженным. Но ничто не делает этого, кроме того, что не нуждается в любящем, — то есть для чего нет пользы ни в том, чтобы быть любимым другим, ни в том, чтобы любить другое. Посему жесточайшее из существ то, которое хочет, чтобы кто-либо утвердил на нём своё внимание, привязанность и надежду, когда оно само не может принести ему пользы. Это делают бесы, которые хотят, чтобы люди были заняты их служением вместо Божия. Посему возопи к любящим тебя: «Перестаньте ныне, несчастные, восхищаться мною, благоговеть предо мной или каким-либо образом чтить меня, ибо я, жалкий, не могу принести помощи ни себе, ни вам, — напротив, я нуждаюсь в вашей».

Насколько было в твоей власти, ты погубил всех людей, ибо ты поставил себя между Богом и ними, дабы они, обратив свой взор к тебе и оставив Бога, тобой одним восхищались, на тебя одного взирали и тебя одного хвалили — и это было совершенно бесполезно и тебе и им, чтобы не сказать пагубно.

Нет ничего достойнее среди разумных творений, особенно благочестивых умов; нет ничего низменнее телесного тления. И потому, когда ты желаешь быть предметом восхищения для людей, ослеплённый самой этой гордостью, смотри, до каких жалких глубин ты пал. Узри же правосудие Божие. Ибо ты поставил себя как Бога — то есть как достойного восхищения превосходнейшей части творения — и Он подчинил тебя низшей. Ведь ты желал и соделал, насколько было в тебе, чтобы все люди тебя знали, видели, хвалили, восхищались тобой и чтили тебя, любили, боялись и почитали — а всё это надлежит от превосходнейшей части всех творений, то есть единственно от разумных умов, единому Богу. Потому справедливо соделано, чтобы ты, поставивший себя пред достойнейшими частями творения вместо Бога, получил бы как своего Бога то, что в творении есть наиничтожнейшего; и чтобы ты, желавший извращённым присвоением вырвать у превосходнейшего всё, что принадлежит одному Богу, расточил бы на наиничтожнейшее — то есть на тленные трупы тел — всё, что сам должен был единому Богу. Ведь всё перечисленное выше, что принадлежит одному Богу, — любовь и прочее — ты расточаешь на это всем сердцем. Итак, пока ты присваиваешь всё, что Божие, — быть хвалимым и прочее, — ты утратил всё, что принадлежит человеку: хвалить Бога, для чего ты создан, и прочее. И поскольку нет места выше высшего, ни ниже низшего, пока ты тянешься выше высшего, ты вновь оказываешься ниже низшего. Ибо кто ограничен чем-либо, тот по необходимости через любовь подчиняется ему. Но ты наслаждаешься низшим. Следовательно, ты низвергнут ниже низшего, где нет вовсе никакого места.

Дружба с миром сим, как говорит блаженный Иаков, есть вражда против Бога. Ибо «кто хочет быть другом миру, тот становится врагом Богу» (Иак. 4:4). Но кто любит хотя бы одну муху в этом мире, тот по необходимости должен любить весь мир. Ибо весь мир необходим для вещи, которую он любит. Далее, покуда существует любовь к миру сему, существует вражда между Богом и людьми. Когда же ты желаешь быть любимым ими, ты желаешь, чтобы они стали врагами Божиими. Ты же проповедуешь, чтобы всё сотворённое было презрено, дабы они примирились с Богом. Неужели же ты сделаешь исключение лишь для себя и скажешь людям: «Презрите всё ради Бога, кроме меня», — дабы единственным, что препятствует примирению людей с Богом, был ты, и по твоей одной причине вражда между Богом и людьми пребывала бы, и никто бы не спасся, ибо, любя тебя, люди вынуждены были бы любить весь мир как необходимый им? Ведь одно — любить людей в мире или ради мира, иное — в Боге или ради Бога; одно — любить вожделением, иное — милосердием.

Глава IX. О том, как душа через наслаждение и привязанность к вещам временным удаляется от Бога и оскверняется диаволом.

Пусть блага временные скажут: если бы Бог исцелил нас от недуга тления, что бы ты стал делать? Рассмотри в самом пользовании нами, каким образом ты становишься лучше через нас или на что надеешься от этого в будущем. Ты испытал нас. И что же? Ты хочешь обратиться в нас, или нас в себя? Что тебе до нас? Зачем ты скорбишь о нашем прехождении? Мы предпочли погибнуть по воле Господа, нежели остаться по твоему желанию. Мы не воздаём тебе никакой благодарности за эту твою любовь; напротив, мы осмеиваем тебя как глупца. Ведь кому нам прежде всего повиноваться — Богу или тебе? Скажи, если дерзнёшь: не в том ли почти всё твоё занятие, чтобы пожирать нас и обращать в гниль?

Такова твоя полезность, твоя сила: через тебя обильно течёт наше тление; ведь ты не в состоянии сделать так, чтобы это твоё занятие длилось. Таково твоё блаженство: не быть лишённым нашей нечистоты, которой ты добровольно подчиняешься, тогда как диавол через неё растлевает и оскверняет тебя, не без своего великого наслаждения и радости от твоего обмана и погибели.

Какой бы формой ты ни наслаждался, она — как бы муж для твоего ума. Ибо он уступает и покоряется ей; и не она сообразуется с тобой, но ты сообразуешься и уподобляешься ей. И образ той же самой формы остаётся запечатлённым, как идол в своём храме, которому ты приносишь в жертву не вола, не козла, но разумную душу и тело — то есть всего себя, — когда ею наслаждаешься.

Смотри, как в кабаке ты выставил свою любовь, словно на продажу, и раздаёшь её людям соразмерно их дарам. В этом кабаке ничего не получает тот, кто ничего не даёт и от кого не ожидают даяний. И однако у тебя не было бы и чего продавать, если бы это не было дано тебе даром свыше, когда ты ничего не давал. Итак, ты получил свою награду.

Опустошение от Бога и удаление от Него подготавливает к вожделению.

Кто хочет наслаждаться тобой в тебе самом, тот заслуживает от тебя той же благодарности, что мухи и блохи, сосущие твою кровь.

Если бы то, чему ты покоряешься через запечатление в твоём уме — через восхищение и любовь, составляющие поклонение, подобающее одному Богу, — если бы ты почитал это, высеченное или написанное в каком-нибудь углу твоего дома, восхищением, или любовью, или телесным преклонением, и народ узнал бы, — что бы с тобой сделали?

Женщина, которая воздерживается от блудодеяния и не покидает собственного мужа лишь потому, что не находит любовника, который оставался бы надолго, не избегает прелюбодеяния, а ищет долговечного. Ты же, дабы усугубить зло, раскинул ноги ума своего всякому проходящему, дабы наслаждаться хотя бы мгновенными прелюбодеяниями, раз ты не мог иметь длительных или вечных.

Вот поистине вся суть человеческой порочности: оставить лучшее, нежели ты сам, — то есть Бога — и заниматься тем, что ниже тебя, прилепляясь к нему в наслаждении, — то есть вещами временными.

Жук-навозник, перелетая надо всем и всё обозревая, не избирает ничего прекрасного, здравого или прочного; но едва находит зловонный навоз, тотчас садится на него, презрев столько прекрасных вещей. Так и душа твоя, перелетая взором небо и землю и великое и драгоценное, что в них, ни к чему не прилепляется; и, презрев всё, она охотно обнимает многое ничтожное и нечистое, что приходит на ум. Устыдись этого.

Глава X. О бесстыдстве и дерзости блудной души, просящей Бога утешить её в нечестии.

Когда ты просишь Бога не отнимать у тебя то, к чему ты алчно прилепился, это подобно тому, как если бы жена, застигнутая мужем в самом прелюбодеянии, вместо того чтобы молить о прощении за своё преступление, просила бы его не прерывать наслаждение самого прелюбодеяния.

Тебе недостаточно блудодействовать вдали от Бога, если ты ещё не склонишь Его к тому, чтобы Он умножил, сохранил и устроил то, наслаждение чем тебя растлевает, — то есть формы тел, вкусы и цвета.

Какая женщина столь бесстыдна, чтобы сказать своему мужу: «Найди мне того или иного мужчину, с кем мне спать, ибо он мне нравится более тебя, — иначе я не успокоюсь»? Однако ты делаешь это своему Мужу, то есть Господу, когда, любя нечто помимо Него, просишь у Него то самое.

Когда ты говоришь Богу: «Дай мне то или это», — это значит сказать: «Дай мне то, чем я оскорблю Тебя и отступлю от Тебя в блуде». Ибо когда ты просишь у Него нечто иное, нежели Его Самого, ты самим прошением своим обнаруживаешь пред Ним свою вину и своё блудодейство от Него, и не сознаёшь этого.

Милосердна та месть, если жених, застигнув свою невесту в прелюбодеянии, лишь отнимает у неё то, с чем она блудодействовала. Но сколь бесстыдна и бесстрашна она, если принимает это за обиду! Почти единственная причина, по которой ты скорбишь, — именно такого рода, а именно об отнятых блудодеяниях твоих. Итак, сами скорби твои уличают тебя в блудодеяниях твоих, так что не нужно иных свидетелей.

Даже самая бесстыдная и бесстрашная женщина обычно скрывает от глаз жениха слёзы, которые проливает о бедствиях, постигающих любовника, и об обидах, нанесённых ей разгневанным любовником; и равным образом сами обиды, а также и радости.

Смотри же ныне, делаешь ли ты хотя бы это по отношению к Богу, — не оплакиваешь ли ты открыто пред Ним утраты своего прелюбодеяния, то есть мира сего, и не ликуешь ли в его благополучии. «Посему лоб блудницы у тебя» (Иер. 3:3).

Глава XI. О незнании самого себя, через которое человек, излившийся вовне любовью к земным вещам, не может помышлять о себе самом.

Скудость внутреннего зрелища, то есть Бога (не потому, что Он не присутствует внутри, но потому, что Он не видим тобою, внутренне слепым), побуждает тебя охотно выходить из своего внутреннего, или, вернее, не мочь пребывать внутри себя, словно во тьме, и предаваться восхищению внешними формами тел или мнениями людей. Не вини телесные формы за то, что они удерживают или устрашают тебя, или как-либо движут тобой, но вини свою собственную слепоту и свою пустоту от высшего Блага.

Смотри, сколь мало ты знаешь себя самого. Ведь нет столь отдалённой и неведомой тебе области, о которой ты легче поверил бы рассказывающему ложь.

Иногда зло не нравится без награды добра — например, если двое в одном доме оба желают горделиво творить свою собственную волю, оба хотят зла. Если их воли взаимно не нравятся друг другу, это происходит не от ненависти к гордости, а от любви к ней. Ведь этот, любящий свою гордость, ненавидит гордость другого, потому что тот ей препятствует. Это весьма сокровенная ловушка.

Ты ведёшь себя в этом мире так, как будто пришёл сюда созерцать и дивиться телесным формам.

Если бы ты не был лишён внутренних зрелищ, ты никогда не выходил бы к внешним и не предавался бы им.

Как в басне девица зачахла, глядя на солнце, так и ты — по отношению к обречённым на неизбежную гибель формам тел и мнениям человеческим.

Сие зрелище — а именно, насколько душа твоя возвышается над телами, их формами, человеческими мнениями и благоволениями или покоряется им — открыто в сей жизни ничьим очам, кроме Божиих превыше всего и твоих — по мере твоей.

Смотри, как ты, отвратившись от Бога, вступил в этот мир с разверстыми устами ко всему, кроме Него.

Глава XII. Об истинной пользе человека и о том, что польза всех людей едина и одна.

Блажен тот, кто избирает трудиться в безопасности. Вот безопасный выбор и полезный труд: желать приносить пользу всем таким образом, чтобы ты желал быть для них таким, чтобы они не нуждались в твоей помощи. Ибо чем более люди, по видимости, пекутся о собственных выгодах, тем менее делают то, что полезно. Ведь истинная польза каждого — желать приносить пользу всем. Но кто это разумеет? Посему, кто стремится преследовать свою собственную выгоду, не только не обретает никакой своей пользы, но и навлекает великий вред на свою душу. Ибо, ища своего, которое существовать не может, он отторгается от общего блага, то есть от Бога. Ведь как у всех людей одна природа, так и одна польза.

Счастлив всякий, кто не хочет ничего, что приносило бы пользу ему самому. Может ли тогда человек хотеть того, что ему либо не приносит пользы, либо вредит? О если бы хотя бы раз за всю твою жизнь ты пожелал того, что полезно, так, как оно должно быть желаемо! О жалкий жребий — не мочь не желать того, что вредит!

Если ты спросишь людей, почему они несчастны, — оттого ли, что не хотят того, что им полезно, или оттого, что не имеют того, чего хотят, — они тотчас ответят, что не могут иметь того, чего хотят. Но это значит сказать: «Мы просвещены и хорошо знаем, что нам полезно, и любим это, но мы немощны». Что ложно. Ведь кто из всех мирских людей любит нечто, что могло бы сделать его лучше? Люди не желают ничего, что не было бы ничтожнее их самих. И как может лучшее, более драгоценное и более достойное быть улучшено худшим, более ничтожным и менее достойным? Увы, сколь многие делают то, что хотят, и сколь немногие хотят того, что поистине полезно по обретении! И однако кто когда-либо сможет убедить в этом сынов Адамовых? Когда им поверят, что они не любят собственной пользы, — коль скоро они готовы клясться, что не желают себе ничего злого, и что всё, что они претерпевают в стольких трудах, претерпевают ради собственной пользы? Это как если бы ты сказал идолопоклоннику, что он не поклоняется Богу. Он тотчас вскочил бы, клянясь, что поклоняется Богу, перечисляя, сколько расходует на поклонение, и даже указывая перстом на самого Бога, которому поклоняется. И однако он не поклоняется Богу, но, обманутый заблуждением, почитает нечто иное за Бога. Так и люди, без сомнения, не любят и не хотят своей истинной пользы, но то, что в своём заблуждении полагают своей пользой. И потому всё, что они делают или претерпевают ради подобной вещи, они полагают, что делают или претерпевают ради своей пользы. Но никто не хочет и не любит своей истинной пользы, кроме того, кто любит Бога. Ибо Он один есть вся и единственная польза человеческой природы. Ведь написано: «Кто пребывает в любви — то есть кто любит Бога, — пребывает в Боге, и Бог в нём» (1 Ин. 4:16). Такова, стало быть, человеческая польза, что никто не может любить её, кроме того, кто ею обладает, и что она никоим образом не может быть отделена от того, кто её любит. Итак, самый тот факт, что люди говорят, будто любят свою пользу (ведь кто не готов в этом поклясться?), но не имеют её, — этот самый факт, говорю я, есть свидетельство того, что они любят нечто иное, а не свою истинную пользу. Ибо человеку не нужно ничего иного делать, чтобы обладать своей пользой, кроме как любить. Но люди непрестанно стараются сотворить её, как если бы её не существовало, — подобно тому как язычники стараются сотворить Бога. Ведь если один Бог есть польза человечества, и никто не может быть лишён Его, кроме того, кто совершенно Его не любит, — то эту пользу не нужно творить, ибо она вечна, но лишь любить. Вот поистине единственная причина всего нашего несчастья: что мы либо не знаем и не любим нашей пользы, либо знаем и любим её не столько, или не так, как подобает знать и любить.

Глава XIII. О благоразумной осторожности, которую надлежит проявлять для собственного блага во всяком благополучии и всяком бедствии.

Вот, ты опечален и смущён, и ты жалуешься на такого-то и такого-то, что он сказал тебе слова оскорбительные и исполненные ненависти. Ты скорбишь, стало быть, либо о том, что такое было тебе сказано, либо о том, что это было сказано с таким расположением духа. Что ж, хорошо, если ты скорбишь ради него. Ибо это ему не полезно. Но если ради себя — это худо. Ведь ничто столь святое и доброе не могло бы быть сказано тебе столь свято и хорошо, что было бы полезнее для тебя, чем эти слова будут, если ты хорошо ими воспользуешься. Ибо будь то доброе или злое, что бы кто ни сказал или ни сделал тебе, хорошо или дурно, — для тебя оно будет таким, как ты им воспользуешься. Для того же, кто сделал или сказал, оно будет таким, с какой волей он это сделал или сказал. Ибо как неправда лжёт лишь себе самой, а не тебе (если ты не соглашаешься и обличаешь её), так всё зло, которое она делает и говорит, она делает себе — то есть к собственной погибели — если ты благочестиво и сострадательно не соглашаешься, но обличаешь. Посему ты должен скорбеть о том, кто сделал или сказал тебе зло, а не о себе, ибо даже чужие беды обратятся тебе во благо, если ты хорошо ими воспользуешься, — и в такое великое благо, насколько хорошо ими воспользуешься. Следовательно, они обратятся в столь же великое зло, насколько худо ты ими воспользуешься, — будь то злое или доброе, что было сделано или сказано тебе; ибо «любящим Бога всё содействует ко благу» (Рим. 8:28), — настолько всё, что даже чужие беды. Но для ненавидящих Бога, напротив, всё содействует ко злу их, — настолько всё, что даже блага. Посему обрати всю свою жалобу на самого себя за дурное пользование вещами.

Ибо даже если то, что было сделано или сказано тебе, было поистине злым, оно никоим образом не может быть злом для тебя, если только ты не воспользуешься им дурно; равным образом и доброе не будет для тебя добром, если ты не воспользуешься им хорошо.

Всегда надлежит наблюдать следующее: что происходит в твоей душе, а не что делают другие — хорошее или дурное, — но что ты делаешь с их деяниями, то есть как ты используешь их добро и зло, какую извлекаешь пользу — будь то через ободрение и помощь, или через сострадание и исправление. Ибо когда ты не увлекаешься никаким благоволением других в пристрастие и не устрашаешься никаким нечестием других, отступая от любви, тогда ты верно распорядился всеми деяниями людей. Ибо тогда ты любишь свободно. Ведь нет заслуги в том, чтобы пребывать в мире лишь с теми, кто не пребывает в мире с нами.

Что бы с тобою ни случилось, доколе душа твоя не впадает в движение гнева, ненависти, печали или страха, ни в причины их, — ничто не повредит тебе в будущем веке.

Положи два шара в луч солнечного света: один — глиняный, другой — восковой; хотя луч один и тот же, он не может произвести одинаковое действие в обоих, но сообразно природе каждого производит различное действие — глину отвердевает, воск расплавляет; ибо он не может расплавить глину и не может отвердить воск. Подобно сему, один и тот же металл — то есть золото, — будучи увидено многими людьми, сообразно расположению их умов возбуждает в них различные побуждения. Одного побуждает к хищению, другого — к воровству, третьего — к подаянию милостыни бедным. Глупец называет блаженным того, кто им владеет; мудрый же скорбит о том, кто его возлюбил. Золото не может возбудить злую волю в доброй душе, ни добрую волю в злой душе; оно и все прочие явления или причины тел и вещей движут человеческий ум сообразно расположению самого ума. Посему вся причина всех наших злых дел должна быть приписана нам самим, а не вещам, в которых мы согрешаем. Всё, что они с нами делают, — это испытывают нас. Ибо они обнаруживают то, чем мы уже были втайне, а не делают нас тем, чем мы не были. Подобно тому как взоры посторонних мужей испытывают невесту — сколь твёрдо и непоколебимо она прилепляется к жениху в любви. Ибо если она поистине целомудренна, её не поколеблет красота никого другого. Так и ты: если прилепишься к Богу твердейшей любовью, тебя не увлечёт видимость никакого творения. Ибо всё сие испытывает, сколь велико твоё целомудрие пред Богом.

Глава XIV. О бедствиях века сего, как их следует переносить, ибо через них мы с пользою понуждаемся к возвращению к Богу.

Смотри, как Бог уязвляет тебя, куда бы ты ни простёр руку за пределы Его через вожделение к тварям, — подобно кормилице, которая колет руку младенца, протянутую за пределы колыбели, чтобы он не погиб от холода.

Да будет Бог милостив к тебе, чтобы нога ума твоего не нашла места для покоя; дабы ты, хотя бы принуждённая, о душа, возвратилась в ковчег, подобно голубице Ноевой.

Сама бедность или суровость вместо временного мучителя понуждает нас желать благ, отличных от сих. Но поскольку мы привыкли лишь к временному и ничего иного не знаем, мы не желаем вещей, весьма отличных от того, что претерпеваем, и либо стремимся прервать гнев их — то есть тяготы — некоторым смягчением, словно неким примирением, на мгновение, либо предпочитаем подвергнуться вещам, не слишком от них отличающимся.

О человек, претерпевающий боль, желаешь ли ты облегчить её? Желаю. Временно или вечно? Вечно. Тогда желай вечного врачества, то есть Бога; ибо Он поразил тебя, дабы ты возжелал Его — не трав, не повязок.

Единая горячка отнимает всё, против чего ты борешься, — то есть услаждения пяти чувств. Что же остаётся, как не воздать благодарение Богу за дарованную победу? Но ты, напротив, ищешь, кому бы покориться, ненавидя свободу.

Какая надежда, если ты добровольно припадаешь к сетям и стрелам врага, если ты не только не остерегаешься их, но даже охотно обнимаешь их и открываешься им, бежишь от одних к другим? Ты считаешь их врачеством, утешением; ты желаешь их и не можешь выносить разлуки с ними.

Благоденствие — сеть; нож, рассекающий эту сеть, — бедствие. Благоденствие — темница любви Божией; таран, сокрушающий её, — бедствие.

Бедствие говорит тебе: ты стараешься, чтобы я удалилось. Этому ты, конечно, воспрепятствовать не мог бы; если же пожелаешь правильно, сможешь.

Ибо я не могу оставаться, когда Господь направляет мелодию, ибо я — лишь слог.

Если ты должен быть как агнец по отношению к наихудшим из людей, то тем более по отношению к Богу, когда Он исправляет тебя неким бичом.

Смотри, ты словно на войне: жажда палит — ты выставляешь против неё питьё; голод мучит — ты выставляешь пищу; против холода — одежду или огонь; против болезни — лекарство. Против всего этого потребны терпение и презрение мира, дабы ты не был побеждён иною бранью, которая отсюда возникает, — а именно полчищами пороков.

Коль скоро ты уловляешься одним лишь наслаждением, остерегаться надлежит одних лишь услаждений. Посему христианская душа никогда не пребывает в безопасности, кроме как в бедствиях.

Из того, что ты любишь, Бог сделал для тебя розги. Ты мучишься, убегая от благоденствия и устремляясь в бедствия. Всё суть бичи, кроме Того, Кто уничтожает бич, — подобно сыну, который ломает розгу бьющего отца.

Тело, побеждённое более сильными, либо отталкивается, либо притягивается; так же и воля. Но заботься не о том, что движет телом, побеждая его, а о том, что движет умом и волей.

Горе не тем, кто потерял временное, но тем, кто потерял терпение. Ибо ни одна страсть не побеждается иначе, как через само терпение. Ведь голод не сдерживается вкушением пищи, но ему служат, равно как и жажде служат питьём. Ибо страсти сии стремятся к тому, чтобы склонить душу к наслаждению внешними телесными формами. Когда это происходит, они не побеждены, но царствуют, достигнув своей цели — то есть склонения души и подготовки её к более лёгкому и большему склонению.

Единственное лекарство от всех болей и мучений — презрение к тому, что повреждено, и обращение ума к Богу.

Сколько плотских наслаждений и сколь сильных ты отвергаешь, столько и столь могущественных сетей диавола ты избегаешь. Сколько скорбей, особенно ради истины, ты бежишь, столько целебных средств ты отвергаешь.

Глава XV. Об истинном терпении, коим грешники и немощные должны быть переносимы и любимы, с благочестивою надеждою на их исправление.

Смотри, как можно любить зерно, пока оно ещё в стебле, — пшеницу, ещё согбенную: так люби тех, кто ещё не благ. Будь ко всем таким, какою Истина была к тебе. Как Она терпела и любила тебя, чтобы сделать лучше, так терпи и люби других, чтобы сделать их лучшими.

Ты хулишь врача, отчаиваясь в больном. Ибо его исцеление столь же легко, сколь велики сила и благость врача во врачевании.

Смотри, не презирай дело Божие из-за дела человеческого. Ибо дело человеческое — убийство, прелюбодеяние и тому подобное; дело же Божие — сам человек. Кто любит нечто, например дом или что-либо подобное, тот любит и материал, из которого это может быть сделано, — а именно дерево или камни. Посему кто любит добрых, тот по необходимости должен любить и злых, поскольку добрые никогда не создаются из чего-либо иного. Почему же ты не любишь то, из чего может быть создан ангел, если любишь то, из чего может быть сделана чаша? Ибо написано о людях: «Будут равны ангелам Божиим» (Лк. 20:36).

Какое прекрасное искусство — побеждать зло добром; ибо противоположности побеждаются противоположностями.

Ты поставлен как мишень, чтобы притуплять стрелы врага — то есть разрушать зло противопоставлением добра. Ты никогда не должен воздавать злом за зло, разве что врачебно, что уже не есть воздаяние зла за зло, но добра за зло.

Те, кто любит мир, с великим трудом постигают искусство, посредством которого могут достичь или насладиться тем, что любят; ты же желаешь достичь Бога и презираешь искусство, которым Он достигается, — то есть воздавать добром за зло.

Или уйди отсюда, или делай то, для чего ты здесь поставлен, — то есть врачуй и терпи.

Этот — глуп, то есть враждебный человек; тот — хитёр, а именно диавол, который через него нападает на тебя. С этим будь ласков, чтобы освободить его; против того — осторожен.

Ты смущён тем, что я смущён; будучи смущён, ты укоряешь смущённого. О стыд! Пусть прямой насмехается над кривоногим, белый — над темнокожим. Я, со своей стороны, исправлюсь и не буду более творить этого зла. Но что ты будешь делать с этим пороком своим, из-за которого ты не только не можешь врачевать меня, но даже и спасения принести не в силах?

Почему ты хочешь удалить того брата? Потому что он полон гнева и всяческих пороков? Тогда пусть Бог поступит так же и с тобой. Из уст твоих ты доказал, что не должен его удалять. «Не здоровые имеют нужду во враче, но больные» (Мф. 9:12). Если ты спросишь мать, почему она оставляет сына, и она ответит, что он слаб и болен, спроси, хотела ли бы она, чтобы её сын поступил так же с нею. И когда она скажет: нет, — прибавь: тогда ты ненавидишь по дурной причине. Так же обстоит дело и с врачом.

Да не будет взыскателем отмщения тот, кто просит прощения.

Если ты терпишь себя самого столь нечистым, почему же не терпишь и любого другого?

Пусть другие идут в Иерусалим; ты же иди до терпения или смирения. Ибо это для тебя значит идти вне мира; то — внутри его.

Какое расположение ты желаешь, чтобы Бог и люди имели к тебе, как бы и чем бы ты ни оскорблял, — такое же являй другим, как бы и чем бы они ни согрешали.

Глава XVI. О милосердном попечении и врачевании немощных, и о том, как надлежит жить среди них с неповреждённым умом.

Мать, обиженная сыном, не ищет в отмщение его вреда, ибо считает его вред своим собственным. Посему, если кто-либо, желая отомстить за неё, причинит вред её сыну, следует считать, что он не отомстил за неё, но повторил обиду. Таким должен быть каждый христианин ко всем людям: желающим помиловать, знающим вернейшие причины скорби своей — а именно тленные вещи.

Столь же легко различить между братом твоим и его пороком, как между добром и злом. Ибо при виде человека — кто гневается, кто негодует? Но при виде его порока — кто не оскорбляется, кроме разве некоего весьма мудрого и доброго, который знает, что это более вредит самому человеку, нежели кому-либо другому, и что посему к нему должно проявлять сострадание?

Брат твой исполнен любви и мудрости, а ты не приобщаешься к ним; он исполнен гнева, ненависти и ярости, а ты не можешь избежать приобщения к ним. Безумный нуждается в разумных, чтобы они его либо удержали, либо исцелили.

То, что одно ты желаешь, дабы Бог явил тебе, — а именно благость, — яви всем людям, будь то посредством жезла или кротости. Зачем ты оскорбляешь слепых и немощных? Ты — таков же; а если иной, то не через себя и не от себя.

Помысли: если бы все люди всегда так были движимы безумием, что тебе надлежало бы делать? Должен ли бы ты из-за этого смущаться? Почему же, когда один человек иногда смущён, ты смущаешься? Ты обязан ему врачеванием, а не смущением. Ибо как может безумие быть исцелено безумствованием?

Почему тебе доставляют удовольствие мучения подобных тебе? Потому что это справедливо? Тогда пусть и твои мучения доставляют удовольствие Богу, потому что это справедливо. Но это рассуждение предаёт тебя огню вечному.

Неразумный врач, не желающий умалить своё доброе имя, вменяет самим больным всё, что идёт неправильно, хотя это — его собственная вина. Так же поступаешь и ты с подвластными тебе.

Какое расположение ты имел бы ко всем людям, если бы ты был удалён от них и размышлял об их грехах и бедствиях, — по крайней мере ныне имей то же самое расположение, когда ты видишь своими глазами, что они погибают от слепоты или от немощи; ибо они либо обманываемы диаволом посредством временных вещей, либо побеждаемы.

Трепещи пред неисповедимыми судами Божиими над тобою. Ибо в чём бы ты ни превосходил других, ты не знаешь, почему не они поставлены выше тебя. Посему будь к ним таким, какими, как ты видишь, они должны были бы быть к тебе, если бы они были выше тебя.

Награда твоя будет измерена не по успехам подвластных тебе, но по твоему желанию и усердию, — продвигаются они или нет.

Когда ты хорошо удостоверишься, что человек нечестив, тебе необходимо будет оплакивать грех его, ибо и Господь оплакивал твой. Зачем же ты исследуешь болезнь больного, если, узнав болезнь, ты не только не сострадаешь ему и не врачуешь его, но ещё и насмехаешься?

Когда ты видишь или слышишь о злодеяниях других, загляни в собственную душу, дабы испытать, сколько в ней истинной любви к людям.

Тебе не должно радоваться, если тебе случится быть лучше других, но скорее скорбеть о том, что у них менее благости, и вменять это себе в недостаток.

Прежде облекись в того, кого желаешь судить или исправлять, дабы, как ты ощутишь полезным, будучи на его месте, так и поступай с ним. Ибо «какою мерою мерите, такою отмерится вам, и каким судом судите, таким будете судимы» (Мф. 7:2), ибо и Христос сначала облёкся в человечество, прежде чем судить.

Тебе не должно стремиться к тому, чтобы господа твои — на служение которым ты поставлен их Отцом, то есть Господом Богом твоим — делали то, чего ты хочешь, но то, что им полезно. Ибо ты должен склонять себя к их пользе, а не их к своей воле, потому что они вверены тебе не для того, чтобы ты господствовал над ними, но чтобы ты приносил им пользу, — подобно тому, как больной вверен врачу не для того, чтобы врач господствовал над ним, но чтобы врачевал его. И врач не против больного, но за больного — то есть против его болезни, — и полным и достаточным отмщением за всё, что он претерпевает от больного, почитает здоровье его. Ибо он не вменяет ничего человеку, но самой болезни, и посему полная его месть — угашение болезни.

Четыре человека были вверены двум врачам: одному здоровый и один больной, и другому здоровый и один больной; и обещана была награда за попечение о сохранении или восстановлении здоровья. Один из них делал всё, что должно делать для сохранения или восстановления здоровья вверенных ему, однако оба умерли. Другой не делал ничего из должного, однако здоровый остался здоровым, а больной выздоровел. Кто из них достоин награды — тот, чьи подопечные оба умерли, или тот, чьи живут и здравствуют? Без сомнения, тот, кто с благочестивою волей делал должное, достоин похвалы и награды не менее, чем если бы они жили и здравствовали. А тот, кто отказался делать должное, достоин наказания не менее, чем если бы они умерли.

Итак, двое составляют врача: добрая воля и совершенное знание. Ибо исцелить всех, кому он оказывает попечение, — это не в его власти. Ибо никто не может знать, кто болен безнадёжно, а кто — с надеждой на выздоровление. И посему попечение должно оказываться всем, и со всякою благостью всё искусство должно быть применено к каждому. Ибо так пред Отцом всех мы заслужим не менее благодати и награды за умерших, чем за здоровых.

Приготовь себя к сожительству со злыми при неповреждённом уме — что есть нечто ангельское. Но какая слава в том, чтобы делать это со святыми?

Добродетель ангелов — жить среди порочных и не быть повреждёнными их пороками. Свойство величайших врачей — пребывать среди больных и безумных, и не только нисколько не повреждаться, но и возвращать им здоровье.

Глава XVII. О силе и действии любви к Богу и ближнему, и о том, как любовь должна быть желаема и подаваема.

Кто наслаждается некоей телесной формой, — то, что кажется ему в ней благим, он приписывает не себе, но самой форме, и ради этого восхваляет и любит её в уме своём. Он считает благою не себя, а форму; себя же благим — лишь благодаря ей. Он не остаётся в себе самом, но устремляется к ней и переходит в неё — с тем большим усилием ума и движением воли, чем более он дивится ей и любит её, наслаждаясь ею. И посему, если кто-либо повредит или отнимет эту форму, он считает обиду нанесённой не себе, но форме. И поскольку прилепляться к ней было его раем и блаженством, так быть разлучённым с нею — его ад и бедствие. Будь и ты таков по отношению к Богу.

Когда желается благо, которое нуждается в некоем другом благе, то не бедствие исключается, но нужда громоздится и возрастает. Посему желай того блага, которое не нуждается ни в каком другом благе. Но всё благо благостью. Следовательно, всё нуждается в благости, чтобы быть благим. Но благость ни в чём не нуждается; ибо она блага сама по себе. Возлюби же её, и будешь блажен.

Смотри, каково должно быть то благо, последние следы следов которого — то есть временные вещи — преследуются столь многими и столь великими опасностями трудов и заблуждений столькими разумными и неразумными существами.

Ты не должен радоваться ничему, ни в себе, ни в другом, кроме как в Боге.

Все пороки и грехи, поскольку совершаются ради твари — то есть низшего блага, — противоположны благости Творца — то есть высшему благу.

Если столь усердно ищется ветер рода нашего — то есть мнение или похвала, — то насколько более должно искать спасение рода нашего — то есть Творца! Если столь сладко называться благим, что даже злые, не желающие быть благими, радуются этому, — насколько же слаще быть благим! И если столь горько и постыдно называться злым, что даже те, кто «радуется, делая зло, и восхищается злейшими делами» (Притч. 2:14), не могут этого вынести, — насколько же хуже быть злым!

Человек желает нечто сотворённое или прилепляется к нему телесным чувством и забывает себя — но когда ты поступаешь так по отношению к Творцу?

Господь заповедует тебе блаженство, то есть совершенную любовь к Себе, от которой проистекает не страшиться и не смущаться, — то есть мир и безопасность.

Только истина умеет уклоняться от зла, и только любовь к истине может это. Посему уклонение от зла не есть дело пространственное.

Люби то, чего, любя, ты не можешь лишиться, — то есть Бога.

Если прилепляться к Богу есть всё и единственное благо для тебя, то и быть разлучённым от Него есть всё и единственное зло для тебя, и ничто иное. Это для тебя геенна, это для тебя ад.

Отлучи себя ныне от сих телесных форм; да будет тебе стыдно не мочь существовать без них. И поскольку их, хочешь ли ты того или нет, ты некогда утратишь, сделай ныне добровольно, с великою наградой или благодатью, то, что некогда сделаешь не без великого мучения. Ибо даже если никто не отнимет их, разве ты не презришь сию жизнь и всё, что к ней относится? Вот, имей всё; разве ты не будешь некогда лишён всего этого? Посему сделай ныне то, что сделаешь, когда утратишь всё, — то есть научись жить без этого, научись жить и радоваться о Господе.

О безвозмездной любви к ближнему.

Кто любит всех, тот без сомнения будет спасён; но кто любим людьми, тот не будет спасён по этой причине. Как ненависть к тебе есть препятствие к жизни для всех, так и ненависть всех — препятствие для тебя. Посему полезно тебе любить всех; и для них также полезно любить тебя.

Любовь должна желаться безвозмездно — то есть ради собственной её сладости, как сладчайший нектар; даже если все обезумеют, она не должна продаваться ни за какую цену. Ибо она полезна нам и делает нас блаженными, что бы ни делали другие.

Если ты любишь, потому что любим, или чтобы быть любимым, ты не столько любишь, сколько отвечаешь любовью на любовь, воздавая любовь за любовь; ты — меняла, ты уже получил награду свою.

К тому, кто причинил тебе обиду, яви себя более приветливым и близким; к тому, кому ты причинил обиду, — смиренным и устыжённым.

Как всё благое, совершаемое тебе людьми, ты почитаешь дарами Божиими и веруешь, что вся благодарность должна быть воздана Ему, — так и всё благое, что ты являешь людям, вменяй Его благодеяниям, а не своим.

Когда ты любишь кого-либо как друга, но желаешь ему богатство как благо, ты любишь богатство превосходнее, нежели самого человека. Ибо его ты любишь как нуждающегося, а богатство — как достаточность, будучи более готов обойтись без него, нежели без богатства.

Кто в нечестии своём убивает нечестивого, потому что ненавидит нечестие и желает его уничтожить, — обманывается. Ибо когда нечестивый умирает в нечестии своём, нечестие становится вечным. Посему кто ненавидит нечестие, тот должен позаботиться, чтобы нечестивый исправился, — и тогда погибнет нечестие его.

«Бог есть любовь» (1 Ин. 4:8). Посему кто являет любовь кому-либо не ради неё самой — продаёт Бога, продаёт собственное блаженство; ибо ему не благо, если не любя.

Если любовь и знаки её — то есть радостность и прочее — столь нравятся тебе в другом, то почему она не гораздо слаще в собственной душе твоей?

Кто даёт кому-либо нечто либо потому, что тот дал, либо потому, что даст, — тот не имеет благодати от Бога; так же и ты относительно мира и любви.

Если ты столь сильно любишь, если самою любовью понуждаем, — обличай, бей; если поступаешь иначе, то осуждаешь себя самого. Всё делай другим с тем же духом, с каким ты желаешь, чтобы Бог делал тебе.

«Любовь Божия излилась в сердца наши Духом Святым, данным нам» (Рим. 5:5). Но ты не любишь ни Бога, ни ближнего, кроме как ради временных благодеяний. Посему в тебя изливается через временное, а не через Духа Святого. То, что так изливается, — не любовь, но вожделение.

Вот, обязанность твоя ныне ничем не отличается от того, что была до того, как ты стал приором. Ибо молитвами, прошениями и чувствами ты делал то, что ныне начал делать делами, — то есть приносить пользу людям. Но дела не должны умалять сами чувства, но возбуждать и умножать их.

В какой бы вещи ты ни сохранял целомудрие по отношению к Богу, в той же ты сможешь сохранять и справедливость по отношению к ближнему, которая состоит в невожделении.

Людям трудно верить, что из любви совершается то, что им тягостно.

Глава XVIII. О совершенной справедливости ангелов и о том, чем отличается их справедливость от нашей.

Когда кто-либо совершенно наслаждается чем-либо, забывая себя, он устремляется к этому, словно оставив и презрев себя, внимая не тому, что происходит в нём самом, но тому, что происходит в предмете наслаждения, — не тому, каков он сам, но тому, каков предмет. Посему ангелы презирают себя более, чем мы. Ибо, устремляясь к Богу всем усилием, они оставляют позади себя самих и все прочие творения всем вниманием своим; они даже не удостаивают оглянуться на себя — столь ничтожными себя почитают. Всем умом презирая себя и забывая себя, они всецело идут к Нему, внимая не тому, что или каковы они сами, но тому, каков Он. И чем более они презирают себя, отвращаются от себя и забывают себя, тем более уподобляются Ему и потому становятся лучше.

Христос ведёт ангелов в объятия Жениха их; нас же отрывает от прелюбодея, то есть от мира. Их Он делает сильными и непоколебимыми для наслаждения Женихом; нас — для претерпевания разлуки с прелюбодеем, то есть с миром. Их Он содержит в созерцании и действительности; нас — в вере и надежде. Им даёт совершенную радость в истинном блаженстве; нам — терпение в скорби. Им — блаженную жизнь; нам, в лучшем случае, — драгоценную смерть. Им — жить для себя, то есть для Бога; нам — умереть для мира. Им — радоваться своим благам; нам — скорбеть о своих злах. Им — сердца весёлые; нам — сокрушённые. Им — справедливость; нам — покаяние. Им — завершение; нам — начало блага. С дерзновением утверждаю, что ангелы не получили от Бога дара более великого или достойного, более драгоценного или полезного, а потому и более желанного, и более прекрасного, чем любовь. Кто может постичь или поверить этому? Ибо Бог есть любовь. И посему, кто имеет нечто большее или лучшее, чем любовь, тот имеет нечто большее или лучшее, чем Бог.

Глава XIX. Об истинной и внутренней красоте души, и о том, в чём состоит истинное совершенство каждого человека.

Ты не видишь ничего, что не имело бы в своём роде некоей природной красоты и совершенства. Когда оно каким-либо образом умалено и отсутствует, оно справедливо тебе не нравится, — как, например, если тебе случится увидеть человека с отрезанным носом, ты тотчас это не одобришь. Ибо ты чувствуешь, чего ему недостаёт до природного совершенства человеческой натуры. Так же и со всеми вещами, вплоть до листа дерева или любой травы. Кто же станет отрицать, что человеческий ум обладает некоей природной и собственной красотой и совершенством? Оно, насколько присутствует, по праву одобряется; насколько отсутствует, справедливо порицается. Итак, размысли с помощью Божией, сколько этой красоты и совершенства недостаёт уму твоему, и не прекращай порицать сей недостаток. Что же есть природная красота души? Быть преданной Богу. И в какой мере? «Всем сердцем твоим, и всею душою твоею, и всею крепостию твоею» (Лк. 10:27). К той же красоте относится быть благою к ближнему. В какой мере? Даже до смерти. И если ты не таков, чей будет ущерб? Божий — никакой. Ближнего — быть может, некоторый. Но твой — без сомнения, величайший. Ибо быть лишённым природной красоты и совершенства не может не быть вредоносным для чего бы то ни было. Ибо если бы роза перестала алеть или лилия — благоухать, ущерб, мне кажется, был бы немалым для того, кто любит подобные услаждения; но для самих розы и лилии, лишённых своей природной и собственной красоты, он был бы гораздо большим и гораздо тяжелейшим.

Истинное совершенство разумного творения состоит в том, чтобы ценить каждую вещь настолько, насколько она должна быть ценима. Ибо ценить её более или менее — значит заблуждаться. Далее, всякая вещь по природе либо выше его, либо рядом с ним, либо ниже его. Выше — Бог. Рядом — ближний. Ниже — всё остальное. Итак, Бога надлежит ценить настолько, насколько Он должен быть ценим. А ценим Он должен быть настолько, насколько Он есть. Но ценить Его настолько, насколько Он есть, никто не может, если не знает, сколь Он велик. Но сколь Он велик, может быть совершенно познано только Им Самим. Ибо насколько сущность Его превышает нашу, настолько и Его знание о Себе превышает наше. Отсюда, как наша сущность в сравнении с Его — ничто, так и наше знание в сравнении с Его знанием о Себе — слепота и невежество. Посему лишь Его знание о Себе — совершенное и равное Ему Самому. Потому Господь говорит: «Никто не знает Отца, кроме Сына» (Мф. 11:27). Итак, как лишь Его знание о Себе совершенно, так и лишь Его любовь к Себе — равная и полная. Ибо Он один, поскольку совершенно знает, сколь Он велик, совершенно любит Себя, сколь Он велик.

Возвратись теперь к тому определению, которое я положил в начале. Ибо при более тонком рассмотрении обнаруживается, что оно относится не к разумному творению, но только к Богу. Ибо, не говоря о прочем, как было показано, Себя Самого во всей полноте, насколько Он велик, знает и любит лишь Он Сам. Что же тогда есть совершенство разумного творения? То, чтобы ценить всё — и высшее, то есть Бога, и равное, то есть ближнего, и низшее, то есть бессловесные духи и прочее, — настолько, насколько оно должно быть ценимо разумным творением. Насколько же оно должно быть ценимо, собери так: Богу ничто не предпочитается, ничто не приравнивается, ничто не сравнивается ни как половина, ни как треть, ни как какая бы то ни было доля вплоть до бесконечности. Посему пусть ничто не ценится более, ничто — столько же, ничто — как половина или какая бы то ни было доля вплоть до бесконечности. Пусть ничто не любится более, или столько же, или как какая-либо доля в сравнении с Ним. Потому Сам Господь: «Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душою твоею, и всею крепостию твоею, и всем разумением твоим» (Лк. 10:27), — то есть не люби ничего иного для наслаждения, для опоры. Это относительно высшего.

Равные же по природе — то есть, насколько это касается природы, — суть все люди. Посему всех их надлежит ценить настолько, насколько и себя. Итак, как относительно высшего, то есть относительно Бога, в любви не должно ничего ни предпочитать, ни приравнивать, ни сравнивать ни в какой доле; так и относительно спасения любого человека: и всё, что ты должен делать или претерпевать ради своего вечного спасения, то же самое во всей полноте должен делать или претерпевать ради вечного спасения любого человека. Ибо потому Господь говорит: «Возлюби ближнего твоего, как самого себя.» Это относительно равного.

Низшие же суть всё, что после разумного духа, — то есть чувственная жизнь, общая с животными, и та, что питает тело, общая с травами и деревьями, и телесная субстанция с формами и качествами, общая с металлами и камнями. Итак, как ничто не должно любиться более, чем высшее, и ничто не должно приравниваться ему; так ничто не должно цениться менее, чем низшее, и ничто не должно почитаться столь дешёвым, и ничто в сравнении с низшим как какая бы то ни было доля вплоть до бесконечности — ничтожным. И это есть то, что написано: «Не любите мира, ни того, что в мире» (1 Ин. 2:15). Это относительно низшего.

Такой человек будет иметь высшее для радости, равное для общения, низшее для служения. Он будет благоговеен к Богу, благ к ближнему, воздержан к миру; раб Божий, сотоварищ человека, господин мира. Поставленный под Богом, не превозносящийся над ближним, не подчинённый миру; обращающий низшее к пользе среднего, а среднее — к чести высшего. Ни нечестивый, ни хулитель, ни святотатец по отношению к высшему; ни надменный, ни завистливый, ни гневливый по отношению к равному; ни неистовый, ни распущенный по отношению к низшему. Ничего не приемлющий от низшего, ничего от равного, но всё от высшего. Запечатлеваемый высшим, запечатлевающий низшее. Движимый высшим, движущий низшее. Претерпевающий воздействие высшего, воздействующий на низшее. Следующий за высшим, влекущий низшее. Обладаемый высшим, обладающий низшим. Приводимый высшим в подобие ему, приводящий низшее в подобие себе.

К сему совершенству мы стремимся в сей жизни, хотя совершенно достигнем его лишь в будущей. Тем полнее мы достигнем его тогда, чем горячее желаем его ныне. Тогда не будет никакого движения в уме, кроме как от Бога; никакого в теле, кроме как от души; и таким образом ни в душе, ни в теле никакого движения, кроме как от Бога. Не будет ни греха — то есть извращения воли, — ни наказания за грех — а именно тления, боли и смерти плоти. Обнажённый ум прилепится к обнажённой истине, не нуждаясь ни в каких словах, ни в каких таинствах, ни в каких подобиях, ни в каких примерах для достижения её. Ибо там «не будет учить человек брата своего, говоря: познай Господа. Ибо все, от малого до великого, будут знать Меня, говорит Господь» (Иер. 31:34); ибо все будут «научены Богом» (Ин. 6:45).

Глава XX. О Воплощении Слова и о том, как Он совершеннейшим образом явил нам в Себе Самом вышеуказанное совершенство.

Сии добродетели, или линии справедливости, даже ныне, в сей смертной жизни, если бы душа была весьма чиста, она узрела бы через себя самоё в самой истине и премудрости Божией. Она узрела бы также не только то, что она — то есть человеческая душа — будет бессмертна и вечна, но и то, что плоть её будет такова в воскресении. Ибо она ясно бы созерцала и самоё воскресение там — то есть в Слове и Премудрости Божией. Но поскольку душа не могла этого по причине нечистоты своей, к Слову был присоединён человеческий ум, который, приняв Слово Божие наиполнейшим образом и будучи всецело Ему сообразен и уподоблен, и единственно Им всецело и во всём запечатлён — как написано: «Положи меня, как печать, на сердце твоё» (Песн. 8:6), — был всецело приведён в подобие Его, как воск вдавливается в подобие печати, и так явил нам Его в себе для видения и познания.

Но мы были столь слепы, что не могли видеть не только Слово Божие, но даже и человеческую душу; и посему было присоединено также человеческое тело. Ибо положи эти три: Слово Божие, человеческий ум, человеческое тело. Если бы мы могли хорошо видеть первое, мы не нуждались бы во втором. Если бы мы могли видеть хотя бы второе, мы не нуждались бы в третьем. Но поскольку мы не могли видеть ни первого, ни второго — то есть ни Слова Божия, ни человеческого ума, — было присоединено третье, то есть человеческое тело. И так «Слово стало плотию и обитало с нами» (Ин. 1:14) в нашем внешнем, дабы через это некогда ввести нас во внутреннее Своё. Итак, разумная душа, имеющая плоть, была присоединена к Слову, дабы через самую плоть учить, совершать и претерпевать всё необходимое для нашего наставления и исправления. В ней одной совершеннейшим образом пребывало то, что мы рассматривали выше, — то есть преданность Богу, благость к ближнему, воздержанность по отношению к миру. Ибо она ничего не предпочитала Богу, ничего не приравнивала, ничего не сравнивала ни как какую бы то ни было долю, ни даже как малейшую часть. Потому Он говорит: «Я творю волю Его — то есть Отца — всегда» (Ин. 8:29). И ближнего Он любил совершеннейшим образом, как Самого Себя. Ибо Он не пощадил ничего из того, что ниже Его — то есть ниже разумного ума, — но обратил всё на пользу ближнему: и чувственную жизнь, и растительную жизнь, питающую плоть, и самую плоть. Ибо Он претерпел ради нас жесточайшие муки, и смерть — против растительной жизни, и раны — против самой плоти.

К миру же Он имел такую воздержанность и такое презрение, что Сын Человеческий не имел, где даже главу приклонить. Он ничего не принимал от низшего, ничего от среднего, но всё от высшего — то есть от Слова Божия, с Которым Он был соединён в единстве лица. Он был научен не таинствами, не словами, не примерами, но единственно присутствием Слова Божия — разуметь, и воспламенён — любить. Через эту душу Слово Божие и Премудрость явили нам тройственным образом — то есть таинствами, словами и примерами — что должно совершать, что претерпевать и посредством чего. Ибо человек должен был следовать не за кем иным, как за Богом, но не мог следовать ни за кем иным, как за человеком. Посему был воспринят человек, дабы, следуя за тем, за кем может, он следовал и за Тем, за Кем должен. Также он не мог сообразоваться ни с кем, кроме Бога, по образу Которого сотворён; но не мог сообразоваться ни с кем, кроме человека. И потому Бог стал человеком, дабы, сообразуясь с человеком, с которым может, человек сообразовался и с Богом, с Которым это ему на пользу.